Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

нагрела воды для ванны и сказала, что раз уж выпал такой редчайший случай, что она пришла со службы вовремя, а погода стоит прекрасная, то отведет детей и Полкана в Ботанический сад. Элеоноре стоит отдохнуть после такого напряженного дня.

Что ж, она покорно проводила детей и покорно легла в ванну.

Легче от этого не стало. Элеонора яростно терла себя мочалкой, но вода и мыло не принесли ощущения чистоты.

Остальные обитатели квартиры еще не вернулись, и Элеонора надраила полы у себя и в местах общего пользования. Этот рецепт она почерпнула у Любочки, которой мама всегда говорила, что, если тебе плохо или не знаешь, чем заняться, помой полы.

Похоже, Любочкина мама знала жизнь. От сияющего кафеля и чистого паркета действительно немного полегчало.

Закончив, Элеонора устроилась в бельевой комнате с папироской, взяв ее из Костиной аварийной пачки, которую тот хранил за печной трубой. Табак оказался очень сухим и горьким.

– Лелька? А где дети?

Она так погрузилась в отчаяние, что не заметила, как пришел муж.

– Павлова повела их Ботанический сад. – Элеонора поднялась с табуретки. – Сейчас разогрею ужин.

– Сиди, сиди! – Костя легонько нажал ей на плечо. – Так устал, что, пожалуй, одного чаю выпью. А ты что куришь-то?

Она пожала плечами.

Костя с досадой махнул рукой:

– Леля, прошу тебя, не кури!

– Я так, дух перевести после тяжелого дня.

– Не кури, пожалуйста! Это очень вредно!

– А ты что ж?

– Я пристрастился, когда думал, что и так умру, – улыбнулся он, – а когда выжил, то оказалось, что бросить очень трудно.

– Особенно с твоей работой.

– Или силы воли просто не хватает, будем честны. Я тебя очень прошу, Лелечка, не надо! Сама не заметишь, как втянешься.

– Ну так что ж? Будем вместе курить.

– Нет, Леля, не будем! Я не хочу думать, что ты от курева заболеешь! Хотя бы от этой тревоги избавь меня пожалуйста!

Она молча потушила папиросу. Костя волнуется о ней, но что будет, если она сейчас признается ему во всем? Облегчит душу, как на исповеди. Только Костя не священник, а муж, и ему придется принять на себя тяжелый и грязный груз. Ведь у него нет больше выбора жениться или не жениться на опозоренной девке. Теперь выбор другой, и правильного решения не существует.

Имеет ли она право мучить его, чтобы очистить свою душу?

Тут чем дольше раздумываешь, тем хуже.

– Костя, – сказала она, как в воду прыгнула, – мне нужно тебе признаться.

– В чем? – Он обернулся. – Тампоны забыла посчитать?

– Что? А, нет, не по службе.

Он молча смотрел на нее, ожидая, пока она скажет, что хотела. Еще можно было струсить, признаться в том, что забыла купить капусты. Элеонора встала, выглянула в кухню, и, убедившись, что там никого нет, плотно закрыла дверь.

– Помнишь, Костя, во время Гражданской войны я недолго сидела в тюрьме?

Он кивнул.

– Но я никогда не говорила тебе, что, пока я там была, меня изнасиловал конвоир. Прости, я обязана была тебе сказать…

– Нет, не обязана, – жестко перебил он.

– Короче говоря, не сказала.

Он молчал, только взял ее за руку и крепко стиснул.

– Костя?..

– Ты поэтому оттолкнула меня, когда я приехал в командировку? – спросил он хрипло.

– Да. Но я потом побежала на вокзал и всю ночь там провела, надеясь снова тебя встретить.

– А я улетел на аэроплане. Я ведь, дурак, понял тогда, что с тобой случилось что-то плохое, но не знал, как к тебе подступиться, а надо было просто взять тебя за руку и не выпускать.

– Или лучше забыть совсем и жениться на нормальной девушке.

– Но я на тебе хотел. И видишь, судьба нас в конце концов соединила.

– Я должна была тебе во всем признаться прежде, чем она это сделала.

Костя молча вышел, но быстро вернулся с валерьянкой. От острого запаха Элеонору замутило.

– На-ка, выпей, – Костя протянул ей мензурку.

– Лучше водки.

– Пей-пей.

Она повиновалась:

– Спасибо.

Костя взял мензурку у нее из рук и поставил на подоконник, как раз на глубокую извилистую трещину, похожую на реку Нил.

Элеоноре показалось, что он хочет остаться один и перекурить эту новость, и она направилась к двери, но Костя быстро обнял ее и прижал к себе:

– Если честно, Леля, я не знаю, что тебе сказать…

– Да что тут скажешь.

– Я люблю тебя вместе со всем, что с тобой было, вот и все.

Элеонора покачала головой:

– Ты заслуживал лучшего.

– Ты дура, что ли, Леля? Я любил тебя и хотел быть с тобой.

– Ты просто хорошо ко мне относился. Как к человеку.

Костя вдруг отстранил ее и внимательно посмотрел в глаза, держа за плечи на вытянутых руках, как дальнозоркий человек читает газету:

– Знаешь что, Леля? Давай начистоту! – сказал он отрывисто. – Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. Нет таких слов, чтобы бывшее сделать не бывшим.

– Нет.

– Но старые раны зарубцовываются.

– Или гноятся всю жизнь.

– Если не убрать осколки.

«Осколки, что это в переносном смысле, – вдруг подумалось Элеоноре, – старые обиды? Тайны друг от друга? Неотданные долги? Неисполненные обещания? Кто знает…»

Освободившись из Костиных рук, она села на табуретку, безвольно опустив плечи, опустошенная и слабая. Костя обнял ее, прижал к себе, так что голова ее уперлась в его впалый живот, и щекой она почувствовала грубый шрам сквозь ткань рубашки.

– Это прошло, Леля, давно прошло.

– Костя, а когда ты меня полюбил? – невнятно спросила она в этот шрам.

Рука Кости сильнее надавила ей на спину:

– Как когда? Всегда… Как тебя увидел, только сразу этого не понял.

Элеонора вскочила с табуретки:

– Подожди! А Лиза?

– А что Лиза?

– Ты же был в нее влюблен!

Костя с улыбкой сложил большой и указательный палец, оставив между ними крохотный зазор:

– Самую чуточку. Мы с ней просто весело проводили время.

– Как это?

– Ну она была, знаешь, как бы это теперь назвали, передовая девушка для своего времени, да и я тоже, что греха таить, по молодости в этом смысле являлся большим вольнодумцем. Подожди, а она разве что-то другое тебе рассказывала про нас?

Элеонора покачала головой:

– Нет. Она как раз говорила, что просто развлекается с тобой перед замужеством. Но я была уверена, что ты любишь ее по-настоящему.

– Прости, что тебе пришлось стать поверенной наших тайн. – Костя вздохнул. – Я тогда был нехорош, любить одну, а спать с другой казалось мне чем-то дерзким и прогрессивным.

– Ты был просто молод.

– И глуп.

– Как и я.

– Ты и сейчас молода.

– Но,