Осенняя почта - Юля Агапова

Вышли тени из подвала,

Ищут ту, что не сбежала,

Тянут пальцы, миг – и хвать!

Нечисть вечно хочет жрать.

Олеся отшатывается. Нога неловко подламывается, лодыжку простреливает болью. А девочка все повторяет жуткую считалку, словно больше не умеет ничего другого. За спиной – Олеся ощущает порыв ледяного ветра – снова возникает пигалица, проносится совсем рядом, вскидывая ручонками ворох листьев, ловит их разинутой пастью.

Зажатая с двух сторон неведомым, Олеся сжимается. Сегодня тот самый день. Вот только поняла она это поздно.

Ужас наваливается, буквально выдавливает ее из окружения: Олеся с разворота пинает травмированной ногой подбирающуюся ближе пигалицу, прихрамывая, бежит вглубь парка.

Рюкзак тяжело бьет в спину, подгоняя. Олеся петляет между морщинистыми стволами, влетает в высокий сухостой, с треском проламывается через хватающиеся за одежду ветки. Лицо и руки облепляет тонкая леска паутины. В любой другой момент Олеся бы вскрикнула, принялась бы брезгливо стягивать липкие нити. Но не сейчас. Сейчас надо бежать. Судорожно хватая ртом воздух. Превозмогая взрывы боли в лодыжке.

Тополя внезапно расступаются, открывая изгиб старой аллеи. Скорее даже – ее останков. Иначе объеденный временем асфальт не назовешь.

Впереди, чуть в стороне от разбитой аллеи, виднеется светлое пятно. Да это же статуя! Олеся узнает ее по серебристо-серому цвету. Старые, советские еще скульптуры, расставленные в центральной части парка, все как одна покрыты серебрянкой. Кажется, это девушка с веслом. Значит – до выхода в город рукой подать!

Олеся затравленно оборачивается: окажись за спиной хищно скалящаяся пигалица или девочка с бесстрастным лицом, ее заходящееся в ужасе сердце разорвется, – и выскакивает на открытое пространство аллеи.

Давай, последний рывок!

Внезапно она влетает плечом во что-то живое и мягкое, падает на колено и спешно отползает. Мысленно она уже попавшейся мухой бьется в паутине нитей, уходящих от рук и ног марионетки к крестовине. Кто еще мог оказаться на чертовой аллее, кроме загадочной черной фигуре на репите?

Но среди вороха шуршащих листьев вовсе не жуткая марионетка, а девушка в кремовом пальто. Обычная, живая девушка, сбитая с ног выскочившей из ниоткуда Олесей. Светлое пальто в пыли, высокий хвост растрепан, а красный берет слетел, валяется на границе земли и асфальта.

– Простите! – в голосе звучит неприкрытая радость. Олеся поднимается и устремляется вперед, туда, где маячит серебристая девушка с веслом, а за деревьями, кажется, мелькает поток машин. – Простите! И уходите… отсюда!

– Шизанутая! – откликается оставленная за спиной незнакомка.

Я долго стою, привалившись к бревенчатой стене ларька «Кофе с собой – хот-доги – мороженое», закрытого на холодный сезон. Дышу.

Выбралась. Выбралась. Выбралась. Слово стучит в висках, перекрывает другие ощущения.

Потом возвращаются запахи. Тянет печным дымом, выхлопными газами и чем-то металлическим, особенно когда мимо проползает старенький автобус, пыхтя серым, и вообще – разным, людским. Печеным – от женщины с оттягивающим руку пакетом, приторно-сладким ягодным – от стайки девочек-подростков… И никакого прелого духа опавшей листвы.

После тишины парка звучание нашего городка оглушает. Гул голосов, собачий лай, рычание машин, какие-то хлопки, трещание.

Тот самый день, как всегда, нагрянул внезапно. Поначалу я пыталась вычислить дату, но он то ли ускользал, то ли играл со мной: обведенное красным фломастером число в календаре каждый год оказывалось другим. Но всегда – излом октября или начало ноября.

Наверное, именно поэтому я постоянно забываю перевернуть страницу календаря с сентября на октябрь. Подсознание жаждет отсрочить неизбежное. Доберусь домой, и окажется, что над иллюстрацией любимой художницы красуется надпись «Сентябрь», потому и произошла дурацкая путаница с занятием.

Восстановив дыхание и успокоившись, отрываюсь от стены. Удивленно отмечаю, что улица залита солнечным светом. Тяжелые облака свалились к реке, а здесь, над центром, небо почти чистое. В теплом свете клонящегося к закату солнца старые домики выглядят нарядно-прянично, словно нет облупившейся краски и травмированных временем наличников.

Хромаю мимо старой библиотеки с массивными дверями с совой; жаль, что теперь здесь не обитают книги. К библиотеке примыкает каменный домик раввина и полуразрушенное здание, под крышей которого, если приглядеться, видны очертания сбитой некогда шестиконечной звезды. Этот остов прошлого, бывшая синагога, увы, вряд ли будет восстановлен: слишком запущено.

Лодыжка ноет нещадно, но забираться в короб маршрутки или автобуса не хочется. Мне бы напитаться светом, жизнью и шумом города. Хоть немного. Проковыляю пару остановок, как раз по историческому центру, а на повороте в частный сектор сяду на маршрутку.

Я не помню, когда все это началось. И никому об этом не рассказываю. Ни одной живой душе. В маленьком городе то, что рассказал одному, вскоре знает каждая собака. Слыть сумасшедшей не входит в мои планы.

Каждую осень, на изломе октября или в первых числах ноября… Ну, я уже говорила. Словом, наступает тот самый день. Вроде обычный, но тени в этот день живут своей жизнью, тянутся узловатыми пальцами, а в мрачных подворотнях нет-нет да мелькают причудливые создания. Шуршит в листве пигалица, раз заметишь ее – будет весь день за мной таскаться, возникать то тут, то там, кружиться поблизости.

В этот день лучше не смотреть по сторонам, не ходить подворотнями и не оставаться одной. Не говорить с незнакомцами. Боюсь представить, что может случиться, если встретиться с тем, что заглядывает в мою жизнь в тот самый день, лицом к лицу. Вряд ли что-то хорошее.

Еще один симпатичный домик – магазин «Флора» – оказался более удачливым: на узких ставнях сияет позолотой кованый орнамент. Однажды, еще до реставрации, какой-то вандал приписал рядом с вывеской кривое «и фауна», сдобрив шутку рисунком небритого и шатающегося мужичка в трениках. Картинка явно намекала на жителей соседней развалюшки – утопленного в землю почти по самые окна барака. Кажется, тогда вся молодежь сходилась сюда поглазеть.

Перебегаю дорогу, потому что дальше… О, дальше самое потрясающее, гордость города – деревянное кружево купеческих двухэтажек! Здесь я замедляю шаг: за резными окнами звучит фортепиано, тягучая и печальная мелодия. Иногда, если заглянуть в окна, можно увидеть, как проходят занятия в местной музыкалке. Но сейчас в классе пусто и темно, только зыбкий силуэт маячит в глубине первого окна. Играют, наверное, где-то на втором этаже, вон форточка приоткрыта.

За стеклом соседнего окна кто-то рассматривает стоящие рядком баяны. Или аккордеоны – не разберешь.

Солнечный свет тускнеет, и тень легко перетекает по стене в следующие окна, провожает меня до угла.

Дальше еще один терем, чуть более потрепанный, особенно на втором этаже: кое-где не