Осенняя почта - Юля Агапова

хватает резных скорлупок, от стен легко несет сыростью. Старушка за частыми прямоугольниками рам машет мне рукой. Киваю в ответ и лишь потом понимаю, что ее сморщенные пальцы неестественно вытягиваются, просачиваются за пределы окна наружу…

Не смотри на нее. Ее нет.

Поздно. Тень следует за мной, повторяется в каждом проеме и все настойчивее рвется сквозь стекло. Отвести взгляд уже не получается, и я надеюсь, что это прекратится. Надо только миновать злосчастный дом. Резьба же выполняет охранную функцию, да? Так было задумано изначально?

Неведомое тянется за мной шлейфом. И кто бы знал, почему именно за мной.

Мимо проходит скрюченная старуха, цепляюсь взглядом за яркое пятно в ее руках. Тыква? Пластиково-оранжевая, тыква вдруг исходит серо-черными пятнами, ее бок проваливается гнилой, смрадной щелью, выставляя напоказ желтые ряды не то семечек, не то острых зубов.

Шарахаюсь в сторону, насколько позволяет узкий тротуар, жмущийся к проезжей части. Оскаленная тыква заливается хриплым гоготом, проплывая мимо меня в сморщенных, покрытых уродливыми пятнами руках старухи. Ей вторит многоголосый хор из недр следующего дома, совсем облупленного, нежилого, с бельмами заколоченных окон вдоль всего первого этажа.

Заколоченные! Никаких отражений и длинных пальцев! А дальше – пустырь и остановка, а значит, люди и возможность заскочить в первую попавшуюся маршрутку и сбежать от этого кошмара.

В нос бьет невыносимый запах погреба: сырая земля и тлен. Стоит поравняться с ближайшим окном, как ставни начинают ходить ходуном. Что-то бьется в окно изнутри, силится выбраться.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, и несусь вперед, к заветной остановке. Вот только последнее окно… Вместо бельма ставней – черный провал глазницы. Даже стекла нет – хрупкой преграды между мной и неведомым.

Я съеживаюсь, не зная, что делать. Рывок вперед – вдруг пронесет – или назад. И тут меня выхватывает из сумрачного не-здесь в реальность:

– Попалась, шизанутая!

Мир прибавляет резкости и насыщенности, бьет по глазам так, что слезы наворачиваются.

Олеся дергается, пытаясь вырвать предплечье из захвата, и оборачивается к тому, кто в нее вцепился, но сквозь пелену слез различает только красно-коричневые пятна.

– Думала, я тебя не узнаю? – Пятна постепенно складываются в лицо, рассыпанные по плечам волосы и красный берет. – Мало того что пальто мне испортила, так еще и телефон умыкнула!

Кремовое пальто. Девушка из парка!

– Ты выбралась! – улыбается Олеся и наскоро оглядывается. Улица полна красок и шума. И все благодаря незнакомке из парка.

– Не увиливай. Давай сюда телефон.

– У меня только мой. – Олеся протягивает девушке старенький мобильный.

– Ты что, умственно отсталая? – Презрительная улыбка портит красивое лицо незнакомки. – Или уже сдала в ломбард?

Ощущение соринки в глазу, изъяна в действительности застает Олесю врасплох. Она делает робкий шаг назад, почти оглядывается. Отпустившая ее было незнакомка напрягается, делает шаг следом. Олесе все равно, она чувствует: холодок поднимается от земли, морозит под коленками. Затем – шорох поднятой ветром листвы и неприятно высокий смех за спиной. Пигалица.

Надо бежать.

– Тебя как зовут? – Олеся сбрасывает со спины рюкзак, судорожно дергает молнию кармана.

– Регина.

– Вот, смотри – тетрадь, сборник, здесь распечатки с вариантами, ручки… Никакого телефона. – Выглядит Олеся, должно быть, безумной: растрепанная, нервно оглядывающаяся, да еще и все содержимое рюкзака вывернула Регине на руки. – Пальто… Хочешь, химчистку оплачу? А телефон я не брала.

Тень от стены дома ползет по асфальту, будто отторгая теплый предзакатный свет. Тьма в пустой глазнице окна клубится и вспучивается, обретает форму.

– Врешь. – Регина скидывает вещи обратно, в недра рюкзака. – Выворачивай карманы! И хватит таращиться мне за спину – бесит!

– Отпусти! – Олеся рвется прочь с такой силой, что схватившуюся за лямку рюкзака Регину разворачивает.

– Какого… Это что за хрень?

Вырвавшая рюкзак, готовая бежать Олеся будто в стену влетает, осознав.

– Ты тоже видишь?

Из оконного провала на улицу медленно, словно на ощупь, ползут щупальца тени-спрута. Побледневшая, с широко распахнутыми глазами, Регина судорожно хватает ртом воздух, будто борется с подступающей паникой.

Олеся оглядывается: назад пути нет – там та же картина. Они зажаты в узком проулке между рвущимися из домов щупальцами. И выцветшая улица снова пуста.

– Давай. Ходу, ходу!

Она хватает Регину за руку – только бы не стояла истуканом – и тащит на другую сторону улицы. Там тоже деревянные домики, но тьма за их окнами пока дремлет. Пусть так будет и дальше.

Под ногами прокатывается что-то мелкое и визгливо хохочущее. Регина вскрикивает, запнувшись. Пигалица, черт бы ее побрал! И будто реагируя на мерзкий смех, тени устремляются за беглецами, хлещут над дорогой. Олеся едва успевает пригнуться, вовремя среагировав на свист ветра справа. И облегченно выдыхает, почувствовав, как Регина ныряет вниз за ней следом. Ничего, соображает.

– Снизу! – выкрикивает Регина и дергает Олесю в сторону.

Мимо снова прокатывается зубастая пигалица.

Асфальт обрывается резким спуском водоотвода, ноги скользят по траве и листве, и вот девушки оказываются на другой стороне улицы. За спиной – свист и снова приближающийся хохот, гонят дальше, спрятаться, затаиться.

Олеся кивает на проулок между двумя двухэтажками. Двор кажется пустым и тихим, но свернув за угол, они едва не налетают на замершую посреди тропинки сгорбленную старуху. Она стоит к ним спиной у калитки во внутренний двор, и, кажется, не слышит. Но… На несущих столбах ограды тут и там причудливыми фонариками насажены рыжие, разной формы и размера, тыквы. Липкий сок стекает по дереву, привлекая крупных роящихся мух.

Олесю пробирает озноб. Тот самый день никогда еще не захватывал ее в свою реальность.

Старуха медленно, через силу начинает поворачиваться. Следом за ней поворачивают головы рыжие, подгнивающие с боков тыквы. И кажется, стоит им увидеть Олесю, мир схлопнется.

– Сюда, – шепчет Регина, неведомо когда успевшая оказаться на крылечке у входа в подъезд. Не колеблясь, Олеся следом за ней пробирается внутрь дома. Дверь умница-Регина придерживает, чтобы не хлопнула.

Несколько мгновений они стоят, привыкая к мраку и вслушиваясь в тишину за дверью. Постепенно становятся различимы деревянные балки стен, просевшие на одну сторону ступени. Слабый свет, проникающий через щель в забитом окне, клином ложится на приоткрытую дверь в квартиру, словно приглашая зайти.

Стоять в полумраке, не зная, что там снаружи творится, невыносимо. В тишине различимо только их тяжелое дыхание, но это не дает ощущения безопасности. Скорее наоборот: так и ждешь, что через стену внезапно пробьются руки старухи, черные щупальца или еще что-нибудь, схватят за шею, как в дурацком ужастике.

Олеся осторожно ступает на лестницу.

– Я