Осенняя почта - Юля Агапова

Ступени на удивление молчаливы. Ни скрипа. Олеся понемногу двигается к свету, разглядывая кружащуюся в луче пыль. Добравшись до площадки, оборачивается: Регина следит за каждым ее движением, кусает тонкие губы.

Выдохнув, Олеся осторожно выглядывает наружу. Старухи отсюда не видать. Зато в сумерках отчетливо видны медленно вращающиеся вокруг своей оси тыквы на колышках. Представляется: скрюченная старуха точно так же поворачивается, полуслепыми глазами осматривая территорию.

– Это окно во двор. Поднимайся, нужно на улицу выглянуть, может, успокоилось…

Вместе они осторожно проскальзывают в приоткрытую дверь, стараясь не задеть ее – вряд ли второй раз повезет так же, как с лестницей, – и оказываются в пустой комнате. Только мусор и желтоватые обои в мелкий цветочек, оборванные, с подпалинами на одной стене. Оба окна закрыты ставнями. Им везет в соседней комнате: здесь прямоугольник окна заклеен все теми же старыми обоями, но, судя по всему, ставни не закрыты – свет пробивается сквозь бумагу, подсвечивая ее.

Подобравшись к окну, в четыре руки они находят отставший край, Регина подцепляет его острыми ногтями с нюдовым маникюром и медленно обрывает уголок. Припадает к получившейся бреши и тихо стонет. Олеся теснит ее.

Блин. Блин. Блин.

Черные щупальца расползаются по улице, обшаривают все, до чего получается дотянуться, и, кажется, заполонили собой все пространство.

– И что теперь? – устало спрашивает Регина, усевшись прямо на пол. Надо же, и пальто не пожалела.

– Будем ждать и думать. – Олеся усаживается рядом, вытягивает ноги и морщится от боли. О травмированной лодыжке она и думать забыла, пока бежала. А нога-то опухла. – Пить хочется…

Регина пожимает плечами и вдруг шепчет:

– Слышишь?

Снаружи, под самой стеной, не то поют, не то стихи читают. Голос тонкий, противный, слова сразу не разберешь. Но если вслушаться…

– В костяном дворце сидели

Тени, нежить, королева…

Считалка. Голос вроде детский, а звуки, особенно гласные, тянет, как дремучая старуха. Нараспев немного.

– Вурдалаки, бледна дева,

Колобродка и игоша,

Одноглазый лихо тоже.

Олеся тихонько выглядывает в прореху. Пигалица, ну конечно! Вот только раньше она членораздельных звуков не произносила. Только смеялась да визжала.

– Как наступит день-излом,

Встанут за твоим плечом.

Она хихикает и задирает голову, словно чувствует, что ее слышат. И заканчивает громче, чеканя слова:

– Кто из них тебя найдет,

Тот и жизнь твою возьмет.

Страшно даже пошевелиться. Вдруг и правда – нашли? Играют теперь, как кошка с мышкой. Но пигалица подбрасывает ворох листьев и, снова напевая, семенит дальше.

Олеся откидывается на стену. По спине стекает липкий пот. Но ведь пронесло. По крайней мере, сейчас. Вот только нелепая считалка кажется смутно знакомой.

– Ты меня не помнишь, да?

– Что?

Регина разглядывает Олесю пристально, словно примеряет на нее другой образ, из прошлого.

– Не помнишь, значит. Мы как-то играли вместе. Пару раз буквально. В прятки. Я, ты и твоя подружка. Полненькая такая, с кроличьими зубами.

Олеся сразу понимает, о ком речь. Аня – соседка, одноклассница и подруга детских лет. Ее пацаны даже дразнили крольчихой, очень уж выделялись два крупных передних зуба с небольшой щелью между ними. Но Регину она не помнит. Совсем.

– Ты ничего не путаешь?

Регина расстегивает пальто, ложится прямо на пол и рассказывает.

– Там, у вас во дворе, барак был. То ли горевший, то ли просто заброшенный. Стены, лестницы, в одной из комнат – шкаф-развалюха. Вы пробирались туда через окно, подружка твоя едва справлялась, приходилось подсаживать, и мы играли в прятки.

Барак был. Прятки были. Регины не было.

– А потом, я как раз водила, твоя подружка неловко как-то спрыгнула; кажется, ногу сломала. И вам запретили в этот барак лазить.

– А тебе?

– А мне… Мы уехали потом.

Олеся задумалась. Нет, никакой Регины она не помнила. Но почему-то казалось, что тогда, если это вообще происходило, у Регины тоже был красный берет.

– А теперь все повторяется. Старый дом, я, ты… Вот только водит кто-то другой. Что, если горбатая старуха во дворе – твоя Аня?

– Не говори ерунды. – Даже развивать этот бред Олесе не хочется. Она ежится и сползает на пол, устраиваясь рядом с Региной. Пахнет пылью и деревом. И слышно, как шуршат за стенами щупальца, скребутся в щели, ощупывают фонарные столбы…

Олеся изучает щербатую раму окна. Кружевная снаружи, внутри она совершенно обычная. Как и всякая изнанка.

– Я тут подумала… Мы ведь, не знаю, в параллельном мире. Как это еще назвать: ни людей, ни машин, ни ночи, ни дня. Серость сплошная. А щупальца эти лезут через окна, так? Причем сначала они появились там, в обычном мире. Когда мы встретились. Что, если нам тоже – в окно?

– Валяй, – усмехается Регина.

– Не, это не подойдет. Нужно пустое, без стекла. И прыгать обязательно изнутри наружу. Что думаешь?

Регина молчит долго, а потом вдруг садится.

– Звучит нелепо, но… Это как будто лучше, чем лежать на грязном полу и ждать, пока нас сожрут. Только… Я помню только одно такое окно. И из него лезли черные плети.

Олеся кивает:

– Именно оно.

– Значит, так. – Олеся щурится, вглядываясь во двор. – Тыквы двигаются медленно, ты должна успеть. Как только я махну рукой, иди. Я буду ждать твоего сигнала. Какого, кстати?

– Ухну совой три раза.

– Пойдет.

– Олесь, ты дура? Не умею я ухать совой.

– Ха-ха, самое время для шуток, – язвит Олеся. Она не обижается: у самой нервы на взводе.

– Ладно, я стукну в стену три раза. Договорились?

– Угу. Только не раньше, чем они совершат оборот.

– Да поняла я. Олесь, а что, если бабка? Или эта, мелкая?

– Пигалицу сначала слышно. А бабка… Короче, если что, по ситуации.

– План, конечно, у тебя продуман до мелочей.

– Другого нет, извини, – огрызается Олеся. – Готова? Давай!

Олеся на секунду дает слабину, зажмуривается. Тишина лезет в уши, давит на виски. Но на доступном ее взгляду клочке двора ничего не меняется: тыквы синхронно показывают ей свои затылки – лицом Олеся решила считать подгнившие бока, странно напоминающие пасти.

С трудом оторвавшись от мерного движения тыкв, она спускается к двери. Сердце стучит так, словно она бежала марафон. Почти в такт его пульсу в стену стучат: раз, два, три.

Олеся открывает дверь и сначала медленно спускается с крыльца, потом быстрее, по-крабьи, крадется вдоль стены до