Мой любовник не смотрит мои сторис - Ксения Шашкова

согласиться подыгрывать Диме в его фантазиях, и т. д., и т. п.

@Julia:

Я скажу, чего я хочу.

@Julia:

Я хочу, чтобы Дима не ревновал меня к тебе, чтобы я спокойно занималась с тобой сексом и имела близкие романтические отношения, чтобы я могла гулять с тобой и проводить время без его ревности и чтобы это не вредило моим отношениям с ним. Он действительно важен мне, и я люблю его. Я не уйду от него, это факт (ты мне этого не предлагал, просто я повторяю). Я хочу сохранить хорошие отношения с вами обоими, но, если меня поставят перед выбором, я выберу семью. Пока есть варианты совмещения, я выбираю их, хотя, возможно, в своей идеальной картине мира я бы выбрала свободную жизнь с тобой и свободную жизнь с ним, но опять же – это только те варианты, которые вижу я, может, их сильно больше, я хз…

@Matvey:

Что я хочу… В идеале – я хочу свободно иметь тебя тет-а-тет, но из-за того, что это невозможно, я завидую, что у тебя есть и муж и любовник, и злюсь на тебя, будто тебе так можно, а мне нет. А у меня вроде ты есть, но тебя нет. И я считаю это несправедливым, почему тебе можно любовника, а мне нельзя любовницу…

Мы никогда не обозначали напрямую, что я против того, чтобы у него кто-то был паралелльно со мной. Он просто сам всегда говорил мне, что его не хватит на двоих, таков уж он. В отличие от меня (хотя, честно говоря, и я уже с трудом верила в свои эмоциональные возможности). Однако я никак не ограничивала его в свиданиях или общении со знакомыми и подругами. Единственное, о чем я просила, заключалось в том, что, если он захочет с кем-то поцеловаться, переспать или вступить в романтические отношения, я хотела бы, чтобы он сказал мне об этом. Я просила его быть честным здесь со мной и не обманывать меня. Я предполагала, что тогда наши отношения закончатся точно. Он благодарил меня за то, что я забочусь о нем, превозмогая свою ревность, и обещал, что не будет меня обманывать.

@Julia:

Прости меня за разговоры о расставании. Прости за то, что делаю больно. Прости меня за то, что мы не можем быть вместе. Мне очень жаль, что мы можем быть только любовниками.

59

9 января был последний день, когда мы говорили по душам. После этого мы виделись еще два раза. Между встречами переписка становилась все хуже и хуже. Меня раздражала его отстраненность. Нет, не так. Она меня сжигала изнутри. Он не откликался на мой флирт. Он писал только о себе. Я чувствовала перегруз. Вот тут у меня ребенок, муж, работа, блоги, быт, родители и сестра – и еще один человек, которому я должна уделить внимание. Как мамочка, прочитать и отреагировать на то, какое латте ему зашло, а какое нет. Посочувствовать, что подписку на ютуб не продлили. Посмеяться над мемом. Я готова была обслуживать этого малыша, но взамен мне хотелось получить хоть немного дофамина…

Утром я могла проснуться в сладкой неге и фантазиях о Матвее, а вечером, после переписки, я испытывала такую ненависть, что будь он рядом, я бы набросилась на него и колотила бы, пока он не умер. Он становился жесток ко мне. Он уходил спать в середине выяснения отношений, потому что «устал». Он мог никак не реагировать на мои признания в любви.

Мне было скучно. В его жизни ничего не менялось. Он так и не начал работать психологом. Не отправился на поиски новой работы, чтобы зарабатывать больше и съехать из квартиры родителей. Мне казалось, мы с Димой мчимся на всех парусах вперед, а Матвей инфантильно топчется на месте. Велосипеды, мемчики, рилсики, рафы, мультики, купить велостаф, продать велостаф. Поесть, поспать, потрахаться. Вот и все. Я называла его скучным. Он отвечал, что он такой, каким я сама вижу мир. То есть скука рождается во мне, и это значит, что скучная – я, а не он. Иногда я начинала высмеивать его «маленькость», ограниченность, поверхностность. Он не любил детей и в качестве ответочки мог начать отпускать шуточки про мою Нату. Мы были такими разными.

60

я была зеркалом:во мнеты размещалсебя —день,мысли,что ел,как спал,ты раздвигал границыменя,явпускалатебяв себя,а потомв квартиру,но я не хотелабытьколыбельютвоему миру.

61

19 января мы ходили на концерт – я позвала его послушать музыку Таривердиева. Наши отношения продолжали ухудшаться, но я по-прежнему не оставляла попыток их спасти. Учеба давно закончилась, и у нас больше не было общего контекста, который мог бы нас объединять. Таким контекстом могла бы стать семья, но у меня она уже была. Я пыталась найти общее в культуре.

Утром я плакала: я понимала, что близится конец.

На концерте было скучно, но сидеть рядом с ним физически приятно. Он шутил шутки про происходящее, и это напомнило мне наши зумы в «Психостадии», когда мы превращались в стендаперов.

Но когда мы вышли из зала, он сказал, что концерт ему не понравился. И вспомнил, что с Дашей – его давней подругой – они ходили на джазовый концерт и он был намного прикольнее. Настроение сразу испортилось. Мне теперь хотелось молчать и ничего не говорить.

Мы отправились пешком в «Брон». В тот самый «Брон», в котором мы до этого дважды сидели и влюблялись друг в друга. По дороге он увидел какую-то кафешку и начал вспоминать: «Однажды мы были тут с Кариной, и представляешь, какой тут случился прикол…» Мне захотелось его ударить. Я сходила с ума, когда он начинал рассказывать мне о бывших девушках, нынешних подругах. Все это напоминало мне о том, что он не принадлежит мне, что он свободен, что я не имею никаких прав. Неопределенность наших отношений обрушивалась на меня как лавина.

Я заплакала – и не могла ни прекратить, ни объяснить ему, почему я плачу. Он не понимал, что происходит.

Мы пришли в «Брон». Там было много людей, очень шумно. Нас посадили в центре зала посреди суеты и беготни. Мы разговаривали, но с трудом слышали друг друга. Я смотрела на его улыбку и думала, что это самая обаятельная улыбка на свете. Что я не знаю мужчины симпатичнее его. Он вновь болтал о каких-то мелочах, но это не так сильно раздражало меня, как в переписке. В этот раз у них вновь была лазанья, и мы ее заказали. Но она оказалась отвратительно жирной. Мы объелись ей. У меня скрутило живот.

Потом я снова стала плакать. «Я так люблю его, но это конец. Мы так далеки друг