Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

А тут была её, Анастасии Ивановны, учительская хитрость: «гонять по карте» с краю на край – и вдруг спросить города, которые не так далеко друг от друга.

– Самая… южная… – она стала подсказывать, – точка… СССР!

Честолюбивый Ситников её подсказкой не воспользовался и, нарушив порядок, положил указку, но – под взглядом учительницы – опять взял и куда-то, внизу карты, показал – а куда показал, Анастасия Ивановна даже не посмотрела, потому что в это мгновение ей навязчиво подумалось, что она излишне строго требует показать какую-то там Кушку… И, чтобы не выдать своего смущения, быстро сказала Ситникову:

– Так. Садись. Отлично.

И сразу вызвала отвечать другого.

4

Виктор Николаевич, войдя на рынок, остановился у входа и, наморщившись, зажал ладонью ухо – не столько для того, чтобы согреть, сколько для того, чтоб изобразить полнейшее равнодушие к товару. Глазами, однако, пробежался по всем прилавкам и увидел, что позарез необходимый продукт – грецкие орехи – есть тут и там. Он лениво подошёл к ближнему грузину (как он думал) и спросил своей обычной скороговоркой:

– Почём торгуешь, дядька?

Круглолицый юноша, лет двадцати с небольшим, в распахнутой дублёнке, в свитере под нею, посмотрел на покупателя зачарованно:

– Шест.

Виктор Николаевич свистнул и шагнул было дальше, но тут поймал себя на том, что денег пожалел…

– Ну, шест так шест. Поправляйся, дядя!

И купил три килограмма.

А уж потом – «для интересу» – прошёлся в другой конец рынка, и оказалось, что везде было «шест»; смотрят же продавцы так зачарованно – от напряжения: чтоб стоять на твёрдой цене.

На вокзале, дожидаясь своего автобуса, Виктор Николаевич побродил между скамеек и сел почему-то напротив женщины с девочкой. Девочка сидела смирно – вдруг вскочила, стала приплясывать. «Ну вот!» – сказала мать и повела её к той двери, из которой сейчас выходила старушка с ведром и тряпкой. Виктор Николаевич хохотнул. Но никто из сидевших рядом ничего не замечал. А он всё возбуждённо озирался, сам не зная, чего ему нужно. И наконец увидел, чуть в стороне, мальчика лет семи. Мальчик имел вид загадочный: рот раскрыт, взгляд восторжен и туманен – будто он слушал сказку. Виктор Николаевич оглянулся: сзади, за его спиной, сидел подросток, в ярко-жёлтой, как у дорожника, куртке, в вязаной синей шапочке – в этом смешном, сейчас модном, чулке, натянутом ниже ушей и с торчащим на затылке гребешком Подросток ел мороженое, ел с жадностью – едва успевал отгибать обёртку. Виктор Николаевич, глянув на мальчика, опять хохотнул – и смутил его: тот свёл валеночки носками и стал тереть один о другой, словно два чёрных щенка нюхались. Но через минуту мальчик вновь забыл обо всём на свете, опять слушал одному ему слышную сказку. Виктор Николаевич встал, пошёл в буфет. Там и правда продавали мороженое. Виктор Николаевич купил порцию, понёс через весь зал к мальчику – и тут почувствовал ком в горле. Мальчик, увидев перед самым носом мороженое, испуганно откинулся на спинку, спрятал руки, как от горячего, под мышки, а смотрел – прямо. Виктор Николаевич, стараясь быть беспечнее, буркнул:

– У меня автобус. Бери живей!

И, словно птицу, обеими руками, мальчик схватил мороженое.

А Виктор Николаевич заспешил к выходу. И на платформе переминался, скрипя снегом, ещё минут двадцать.

5

Тем же вечером в почтовом отделении Скворцовы купили сразу два ящика, один про запас. И дома собрали посылку. Весь ящик заняли орехи. Положили ещё шоколадку, а под неё, чтобы не на самом виду, – конверт, заклеенный, но без адреса, с письмом и трёшницей – если дойдёт она, подумали, то в другой раз можно будет и червонец положить. Ещё одно письмо Анастасия Ивановна написала обычное – что посылка послана. Утром всё это было отнесено на почту к самому открытию.

И стали ждать, как дойдёт и когда.

…Через две недели, уж после Нового года, Саша написал, что посылку получил. Это – главное! Потом, когда радость чуть схлынула, Виктор Николаевич, ещё раз прочтя короткое письмо, словно бы только что разглядел слова: «Спасибо. Но орехов тут завались». И ему – человеку со средним образованием и читающему газеты – стало стыдновато. Он сказал о незадаче жене. Но Анастасия Ивановна в это время писала планы на завтрашние уроки и ей было не до разговоров.

Ярославль, апрель 1987

Белое облако

Ясным майским днём по шоссе, из Ярославской области в Горьковскую, ехало такси; в нём было трое: водитель, пассажир и покойница – в гробу.

На обочинах трава, свежая, мягкая даже на глаз и ровная, постриженная будто, желтела одуванчиками. Листва ещё не загустела, березняк стоял в светло-зелёной дымке… Вот ель, тёмная, стройная, выбежала словно из леса, и кажется – крутится на своём корне… Вот деревня: палисадники, дома, пруд; вспыхивает мгновенно солнце в окнах, бельё парусит на бечёвке; в огороде – пёстрое платье женщины, над грядой – бледная мужская спина; за сараем ребятишки окружили лужу и брызгаются… Вот речка, мелькнуло в ней синее небо, как будто оно и есть там, в глубине земной; по склону – пышно-белые кусты черёмухи, один ниже другого, и видны все разом, словно они толпою идут к речке… Теперь – простор, гладкое заборонённое поле; вдалеке – берёзы, липы сгрудились в одно место и хороводят вокруг церквушки…

Серая асфальтовая полоса, похожая среди леса на русло пересохшей реки, упрямо текла навстречу такси и то увлекала его вниз, во влажную тень, где мелькали полосатые столбики и перила моста, то выносила на взгорок, где ослепительно-ярко было и откуда горизонт был виден и далёкие облачка, то обманчиво пряталась за поворотом, а потом вдруг открывала свою новую даль, – и казалось, что такси никак не может увернуться, сойти с этой властной полосы, точно божья коровка с ладони, пока не взлетит.

Водитель, парень в джинсовом костюме, был доволен: маршрут новый, незаезженный, путь – свободный, без перекрёстков и светофоров, погода – благоприятная, а главное – подряд выпал денежный; и он то говорил навязчиво, то молчал угодливо – как и всякий таксист, с которым ещё не рассчитались.

Пассажир, сын покойной, мужчина полуседой, в плаще, с галстуком, крутился непоседливо: солнце, первая зелень, которой он в городе не замечал, тёплый чистый ветер – всё расслабляло его, и он, спасаясь от слёз, невольно искал посторонних впечатлений. Вот на лугу стадо бродит – коровы, овцы; и он спрашивает себя: