Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

И уж недалека была родина Михаила Осиповича.

Он, истерзанный, усталый, снова вовлёк себя в постороннее занятие – следить за машиной, идущей впереди: если та машина и такси, в котором он ехал, двигались с одной скоростью, машина эта не приближалась и не удалялась, что она стоит на месте и что, значит, и такси стоит на месте. Эта иллюзия была настолько необорима, что Михаилу Осиповичу стало уже твёрдо казаться, что обе машины и впрямь стоят, а шоссе течёт под ними, крутя колёса, воздух плывёт навстречу, образуя ветер, поля, леса летят мимо, сползают лавиной с какой-то великой горы… Дух у него захватило. Слабость, как озноб, вмиг прошла. Было простое и трезвое чувство облегчения и благодарности: словно на тех бухгалтерских счётах, за которыми он просидел когда-то, в начале карьеры, десяток лет и где накопилась миллионная путаница сложений и вычитаний, сейчас кто-то единым махом откинул все костяшки в сторону и повёл счёт заново: один, два, три…

Если сначала он всё мучился, хорошо ли, что при резком повороте он ненароком касался локтем гроба, – теперь каждое такое прикосновение ему напоминало: вот как величественно сотворяется вынос матери – мимо лесов и пашен, мимо рек и гор…

Сначала он признательно выслушивал водителя то о том, как бы такси не сломалось, как бы хватило бензина в баке и канистрах; то о том, что сейчас они едут не куда-нибудь, а к богу – не к богу вообще, так как он в него не верит, а к богу умершей, так как она-то верила, поэтому, выходит, всё-таки к богу; то о том заговаривал, что ему завтра, чуть свет, гнать машину обратно, – а теперь Михаилу Осиповичу захотелось заорать на этого человека, у которого, можно подумать, ветер выдувает из кармана джинсовой куртки бумажку за бумажкой от той сотни, что он получил вперёд, вот он и клянчит добавлять ему по бумажке к тающей сумме… И жутко стало от мысли, что вот леса и горы сдвигаются – а он не знает даже имени водителя, что они, двое живых людей, вершат одно священнодействие – последнюю волю человека, а не нуждаются даже в том, чтоб сказать друг другу, как отроду наречены, чтобы подать друг другу руки…

Ещё надоедала мысль, что он, послушав жену, не известил дочь, оставил её, по сути дела, вне случившегося, не пустил на порог её, несчастную, одинокую, с её трудной судьбой, – а сейчас ясно понял, что дочери и в самом деле не надо было сообщать, ни сразу, ни после – вообще не надо, потому что она, дочь его, того не стоит, и даже смешно телеграфировать и писать ей – женщине, которая сама, наверно, уж не знает, в каком по счёту браке состоит, и которая, вместо того чтобы хоть раз родить, летает по столицам…

Понялось ему и то, почему жена советовала с письмом подождать: ведь, если разобраться, сейчас и неизвестно, куда, собственно, дочери писать, где она там в своих европах, а жена ему прямо об этом сказала, так что тут был как бы сговор против него…

И думалось наконец, что вот и сбылось то, о чём он тайно ото всех и от себя самого давно и жадно мечтал: он сейчас едет туда, откуда обратно ни за что и никогда не вернётся…

Там – в детстве – деревня родная таилась среди сосновых чистых боров, зелёных ершистых гор. Речушка текла по деревне. В сухое время её переходили вброд дети, а в половодье и в дожди большие она разливалась обильно и даже сдвигала лёгкие баньки. И сами-то дожди были событиями. Мать знала о них что-то особенное: чтобы дождь унять, бросала с порога сковородку. И он, ребёнок, с радостью искал её потом по всему двору, счастливый тем, что прикасается к тайне дождя. Отец пчеловодил. Мёд запивал водой только родниковой. Родников в округе было много, и каждый в бревенчатом срубике, возле каждого – скамеечка из жердей и столбик с нишей, в которой иконка. А леса были и впрямь сказочные: идёшь по тропинке и только начал уставать – тут тебе и скамеечка, а то и столик. И никогда ни сруб родника, ни скамеечка та не гнили, всегда были исправны – кто-то чудесным часом их обновлял. Вся жизнь была чудом, к которому не привыкнуть. Были летающие домашние гуси. Вот они вереницей идут на ближнюю гору, впереди – вожак. Восходят долго, пропадая в траве, белея на изгибах тропы – проследить их путь не хватало терпения. Наконец – на вершине, открытой всем сторонам. Долго там стоят, как отроки вокруг гусляра. Вдруг побежал один по склону, бежит, бежит, крылья – в стороны, шея – вытянута, за ним – другой, третий, вот все бегут, а первый – уже летит и второй, и третий, вот все летят. Летят над баньками, над речкой, над самими домами… Шумят крылья… краснеют лапки… Летят и вниз не смотрят, будто деревня эта – одна из многих, что они пролетают. Но вот сели на полусклоне другой горы. Сели – а крылья не складывают, помахивают ими, как огромными усталыми ладонями, носы вздёрнуты, шеи вытянуты, ходят важно и всё гогочут, гогочут, кричат словно друг другу: и я летел, и я, и я!..

Мир, весь мир, во всей полноте своего прошлого и будущего, далёкого и близкого, обтекал, словно ветер, такси. А в настоящее быстрое мгновение по обе стороны дороги стоял высокий сосновый бор, весь, до самых вершин, залитый густым и прозрачным медовым солнечным светом. Сосны были как колонны пустынного дворца, сплошь устланного чистым ковром сухой хвои, так что разбросанные кое-где шишки казались следами небрежности человеческой. Между янтарных столбов далеко была видна глубина бора, и казалось, что если б вечно спешащий человек имел желание, он мог бы пронзить взглядом весь бор насквозь и узреть тайный лик Природы.

И вдруг сумрачно стало, и тень, обгоняя такси, побежала по асфальту. Вверху, в небе, между летящих макушек стояло огромное белое облако, заслонившее солнце и как бы изнутри освещённое, – словно выглядывало на дорогу из-за крон сосен, следя за шустрым такси.

Подъезжали.

Ярославль, декабрь 1985, октябрь 1987

Алёнушка

Рождества Христова, в самой-то глубине, в самой сердцевине России-страны, на Волге, чуть выше Рыбинска, вдруг –