Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Сошла с автобуса, идёт по деревне. Люди на неё оглядываются. И точно сам Бог тут ей шепнул, что жила она всю жизнь для этой минуты. Загадала горделиво: пусть-ка брат попадётся ей по дороге! – форменная девочка… Да только так почти и случилось.

– Вот я и дома! – само собой выговорилось.

И повеяло вдруг невесть откуда сочным духом свежего сена… Ноги у Анны Григорьевны отнялись. Поставила она чемодан, села на него, сама шепчет, словно нечистую силу заговаривает:

– Быть этого не может! Не может этого быть!

Но всё-таки перед нею был её родной дом. В нём она родилась, провела детство. Видит, брёвна нижние свеже́е – подвешивали, значит, недавно, и крыльцо новое, но точно такое же, как и было… Тут подумала: чему она удивляется? – ведь к брату родному ехала. И пошла к дому.

Только она к крыльцу – а там уж возня и топот. Дверь распахнулась – и высыпались на улицу: мальчик, девочка, собака… Мальчик босой, в одних трусиках, подбородок и живот в варенье. Девочка, постарше его, в платьице коротком, в сандалетах, волосы на затылке резинкой стянуты. Ясно, что братик и сестрёнка. Глаза таращат. Собачонка на верёвке у девочки – махонькая, белая, пушистая, и прямо она выходит из себя: тявкает, рвётся – слова не сказать. Девочка догадливо перехватила верёвку и давай ею собачку охаживать. Та смолкла, прижала мордочку к земле, сама мелко трясётся.

– Здравствуйте, – сказала Анна Григорьевна.

– Здрасьте, здрасьте, – по-хозяйски ответила девочка, чуть картавя.

– А мне Василия Григорьевича Нетужина. Он ведь здесь живёт?

– Не-ет, – покрутила головой девочка.

– Разве?.. А где он в таком случае?

– Вот уж не зна-аю.

– Как же так?..

И только Анна Григорьевна глянула на дом – как бросится на неё собачка. Еде девочка её присмирила.

– А взрослые есть дома?

– Не-а, – ответила девочка обидчиво, глаза отвела и стала конфетку сосать: у неё за щекой конфетка была.

Анна Григорьевна спросила, нельзя ли посидеть на лавочке. Девочка, прежде чем разрешить, привязала к огороду собачку – та сразу принялась ошейник с себя лапой стаскивать, видно, её держали на поводке из баловства. Села Анна Григорьевна, чемодан у ног поставила, плащ на коленях сложила – а то всё в руках держала. Мальчик, осмелев, подбежал, стал ковырять пальцем замок чемодана, сам же глазёнки не сводит с невиданного головного убора – с берета.

Анна Григорьевна отдохнула немного, спрашивает:

– Как тебя, девочка, зовут?

– Ленка.

– Скажи, Лена, ты знаешь такого – Василия Григорьевича Нетужина?

– Не-а, – отвечает та, а сама всё конфетой чмокает и как-то жадно глазёнками щупает лицо Анны Григорьевны.

– А с кем ты живёшь?

– С мамой, с папкой. Счас на обед придут.

– А есть ли у тебя дедушка?

– Не знаю.

– А чей это дом?.. Раньше кто жил в этом доме?

– Тихоныч, старый леший.

– Вот как?..

– Да. Но он всё равно был похож.

– Похож? На кого похож?

– Да на вас!

– На меня!.. Что ты, милая, говоришь!.. Да где же он, где же он сейчас?

– Умер. Зимой. Мы тут и стали жить. С майских.

…И пришлось Анне Григорьевне не брата обнимать, а рассказывать о нём чужим людям, рассказывать то, о чём теперь только она одна во всём белом свете знала: во время коллективизации их семью раскулачили и выслали, а Вася, он был подросток, по дороге бежал – и пропал. Дед, бабка, родители умерли на далёкой стороне. Она вышла замуж. Получила, хотя и с опозданием, образование. Похоронила мужа. Воспитала и женила сына. Вынянчила внука. Жила уж на пенсии. И тут это письмо!..

Юра мог дополнить эту историю только одним: как плотник открыл ему своё настоящее имя. После смерти бабки Шуры Тихоныч с ходу, несмотря на большую цену, купил дом у Березиных-младших, въехал; но в первую же зиму заболел и предупредил Юру, что послал письмо сестре. Говорить об этом никому не разрешил. Юра сказал только жене, Кате, чтоб она встретила гостью, если его не случится дома…

Но и теперь оставалось тайною многое: где жил Василий Нетужин эти годы, как нашёл свой родной дом, как отыскал сестру?..

На следующее утро завтракали опять на веранде.

Юра рассказал, что тогда, шесть лет назад, шабашка с Тихонычем на пару сделала его мужиком – научился топор держать.

– А по ночам-то снилось мне, будто этот дом летает!..

Анна Григорьевна кивнула, словно знала об этом.

– Я вам ещё одну тайну открою, – сказала. – Нынче ночью – хорошо, что на веранде-то осталась, – ходила я к нашему дому. Захотелось ладонями брёвнышки погладить. А там собачка. Беленькая-то. Как она залилась… Не пустила меня собачка.

– Хозяйку настоящую почуяла, – сказала Катя.

– Да, – согласилась Анна Григорьевна.

И поверила свою задумку. Сегодня она побывает на могиле брата. Домишко его осмотрит – он ей, может быть, пригодится. Завтра уедет. А потом вернётся. И уже навсегда. Сын, сноха, внук – они её поймут. Да она им больше и не нужна. Как и брат Василий Григорьевич, она тоже будет жить здесь – поближе к своему дому, жить мечтою, что удастся ей как-то родной дом выкупить и в нём умереть.

Юра с Катей верили ей и не верили.

Кто ведь знает!..

У людей в этом мире промысел тайный – тайно и многое из того, что творят их руки. Стоит ли вот дом – уж, кажется, он-то незыблем. Но так ли это? Ведь срубили его и, ещё в нём не пожив, через год разобрали до последнего брёвнышка, а уж потом собрали вновь, со мхом-то. Не изначальна ли поэтому уязвимость, бренность его?.. Или ещё: лес на стройку привозят – значит, и сам-то дом, коли он разбирается, можно хоть куда перевезти. Так непрочен, что ли, рубленый дом?.. Не тут-то было! Ведь сколько бы его ни разбирать, как бы далеко ни увозить, а соберёшь – всё он будет такой же.

Ярославль, ноябрь 1987

Кудыкины горы

Порода-то исконная всегда на Руси сказывалась; вот и в нынешнем веке: вырвались столичные мужи из пёстрой, нервозной городской сутолоки, дунул им в кабины морозный ветерок, залетели они, лихим эскортом, в другую, Ярославскую, область, аж в самый крайний её район, в котором, куда ни глянь, всё поля, да перелески, да домишки по окна в сугробах, – и вот уж, в пылу сего княжьего выезда, мерещится им, что сподобились они в такую глухомань, где за кустами лешие