Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

под шифером, с гаражом, с крашеным палисадником. И всё – задумчиво, тихо – чтоб не гневить колхозников. Но те всё равно раздражаются, потому что не видят у дачников никакого труда, кроме как в свою пользу. И колхозники тайно жалуются в органы. На такой случай у каждого задумчивого есть пачка накладных, перетянутая резинкой. Так что его не подвести под статью, если даже разбудить ночью и спросить, где он брал кирпич и почём. Шустрые же дачные – народ совсем другой. Только приедут в гости, сойдут с автобуса – сразу орут на всю деревню: «Ага! Загорать можно! Дышать можно! Корзинка можно! Удочка можно! Вот вы какие, деревенские, жмоты!» И тут же тащат в огород надувные матрацы и складные стулья, что привезли с собой. Раздеваются до красивых купальников и плавок и приклеивают на носы листочки от веснушек. Потом пыл речи теряют и, будь хоть целый месяц отпуск, говорят друг дружке одно: «Пойдём лежать!» Правда, однажды случай был исключительный. Такие-то вот шустрые гостили у моих соседей. И уж как они сподобились – выстругали из щепки пропеллер. И стали его на палке приколачивать к огороду. Тут и вышла история. Тёща моя как раз у самого огорода жала крапиву, чтоб сварить курицам. Ну и сунула кончик серпа меж кольев в соседский-то огород, да и срезала там стебелёк крапивный. Что тут началось! Гляжу в окно: с той стороны огорода дачник машет молотком, а с этой стороны – тёща моя серпом, эта – серпом, тот – молотком!

На серых щеках Муравина горели красные болезненные пятна. Прервавшись для явно необходимого ему перекура, он не мог совладать со спичками: руки тряслись. Кто-то, желая ободрить его, дать понять, что все внимательно слушают, начал было формулировать вопрос, дескать, вот они какие, городские… И тут случилось совсем уж неожиданное: Муравин перебил говорившего!.. И стало жутковато оттого, что он, как было видно по нему, просто-напросто не слышал вопроса. Так и не прикурив, стиснув в кулаке папиросу, он ещё звонче заговорил, глядя перед собой неморгающими глазами:

– У нас в деревне всё не ладно, а в городе и вовсе верёвки. Их там идиотизм городской жизни заел. Сын мой в области у тёщи живёт. И все подробности мне привозит. Там, в условьях-то, человеков стараются ещё меньше рожать. Чтоб не нужно было их кормить, одевать, ходить на родительские собрания, а потом или женить, или носить передачи. Зато у рождённого всегда готовая цель: дожить до пенсии. На то есть горячая сетка. Надо работать в горячем цехе, потому как больше платят, в горячей бане, ведь там можно сушить кинутые веники и по новой их продавать, и в других горячих местах. Это главное. Но много и мелочей надо знать. Например, в уборной стены оклеить этикетками от бутылок. И уж если от гостей не отвертеться, то надо покупать к столу такого вина, про какое в уборной ещё нету. Так что жизнь нервная. При такой жизни одной жены мужу не хватает. И одного мужа жене. И тамошние мужики и бабёнки вечерами ходят в рестораны котовать. Поэтому мужиков называют кокотами, а бабёнок – кокотками. Когда выпьют, поют черноморскую народную песню «Наш Одесса-паровоз» и разбираются попарно на остаток ночи. Но вот добрались до пенсии. Тут жизнь меняется. Мужики и бабы разделяются на две очереди: одна – в винный магазин, другая – в продуктовый. Мужиков-пенсионеров называют теперь до гробовой доски барбосами, потому что они всё световое время бегают сворой по двору и нюхают друг у друга ладошки – как собаки хвосты. У бабы-пенсионерки на уме другая жидкость – сметана. Чтоб от калорий, которые в ней, между дочкой и зятем в постельном деле были лады и чтоб в неё, в старуху, не летели сразу-то обе тапочки. Такая вот грустная жизнь у городских. Поэтому-то они сейчас и ходят толпами по улицам и кричат: «Колбасы и футбола!»

На этом месте рассказа самый главный руководитель, сидевший за поперечным столом, машинально постучал по столу карандашом, забыв договорённость: больного посетителя не прерывать. Благо Муравин ничего не видел, не слышал. Фуфайка его была расстёгнута, он рванул ворот рубахи:

– Теперешняя Русь наша насквозь такова: дом дубовый, а дуб хреновый. Вон очередную новую программу напечатали было не типографской краской, а кофейной гущей. А прошли те два десятка лет – воз и ныне там. Хуже того. Раз слышал я по радио, дескать, все наши высокие лица до сих пор охранялись хорошо потому, что охранники-то те были агенты чужих спецслужб. Агенты те для того берегли наших высоких лиц, чтоб с ними – боже паси! – ничего не случилось: ведь от них для Руси, кроме вреда, ничего не было.

Муравин дышал громко и хрипло, обеими руками растягивал ворот рубашки. В кабинете опять было молчание – но совсем уже другое, а именно такое, какое бывает тогда, например, когда при обсуждении проступка кого-нибудь из руководства все прения уже высказаны, наступило время принять решение, и решение строгое, и, когда самый главный руководитель встаёт и, нахмурившись, говорит: «Ну что же, товарищи…» Муравину, конечно, такое молчание было неведомо.

– Я сам-то вникаю по учебникам деток. Предметы могу на слух различать. Если дочка зубрит: «Не было Петра – не было и метра́!» – это, понятно, обществоведенье. Бойка ещё археология-наука очень зла до экспонатов драгоценных: заведён даже целый музей Всехсвятого, где трепетно хранятся для преклонения и подражания, например, именно те самые каблуки, что были сношены им в бегстве от шпионов, и та именно чернильница, из хлеба вылепленная и молоком залитая, которую он проглотил, когда к нему в камеру заглянул тюремщик. А биология – тут скучно, тут всё уже расписано про нашу русскую нацию, как она должна слиться и прочее, то есть никакой фантазии. По мне, литературные уроки ближе к сердцу. И в себя можно вникнуть напрямую. Вот мы, ярославские. Может, мы когда-то и были расторопными мужиками. Теперь же стали ехидными. А с чего всё началось? Да с нашего ярославского поэта – с самого разъехидного русского поэта. Одна фамилия чего стоит – Немилов! Нет бы просто Ми́лов или Мило́в! Так нет же, обязательно надо приставить впереди это самое ехидное «не»! Вот дочка рассказывала стихотворенье-то Немилого недавно на уроке – и получила нагоняй. Она ведь как прочитала: «Папаша, кто построил этот канал?» – Вождь Осип Осипович Варварягов, Душечка!» По-моему, так верно рассказала. В самом деле канал есть – я и через шлюзы недавно проплывал.