Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

более – после вчерашней выпивки, и что давно бы надо было рассказчика остановить: ведь ему, ветродуевцу, долго не давали высказываться, всё отмахивались да обрывали, а тут дали возможность – вот он и разошёлся.

Наконец председатель увёз дояра восвояси.

Потом, когда ушли главврач и милиционер, руководство вдруг спохватилось и стало выяснять, кто же был ведущим прошедшей беседы. Каждый называл, разумеется, себя. Но тут его спрашивали: а по какому, собственно, плану беседа была построена, если она действительно была таковой, – и на это никто ответить не мог. Наконец кто-то сказал, что посетитель – «Обратили ли вы внимание?» – рассказывал последовательно, как он провёл свой прошедший день. Возражений не нашлось, и находчивый спорщик задним, так сказать, числом присвоил себе роли руководителя этой важной беседы.

3

С этого дня руководство вело себя так возбуждённо, словно готовилось к приезду важной персоны. Что в селе Ветродуеве психологическая болезнь – это «приходилось констатировать». И болезнь эту точнее всего было бы назвать в самом деле ехидством – на что напирал тот «обследованный». Но почему такая болезнь, почему именно в этом селе – данные вопросы оставались «открытыми». Председателя колхоза и председателя сельсовета в район затаскали. Но всё ни с места. Закончилась посевная, началось лето. Колхозники, по расчётам руководства, стали более-менее свободными, а значит, и возросла опасность, что или жители окрестных сёл и деревень про ветродуевские чудеса напишут в область, или, чего доброго, сами ветродуевцы вздумают списаться через «высшие эшелоны» с какими-нибудь марсианами.

И руководство пошло на меру крайнюю: решило побывать в самом Ветродуеве. Ведь до сего дня все «сведенья» поступали от лиц, если на то пошло, сомнительных: живущих в соседних «населённых пунктах», то есть, возможно, подверженных тому заболеванию. Однако руководство отказалось от мысли посетить село открыто, шумно: ведь это могло ещё больше «травмировать» больных людей. И задумало так: пусть кто-нибудь из руководства поживёт в соседней деревне инкогнито, а Ветродуево посещает во время прогулок: тут старушке поклонится, там напиться попросит – то есть ведёт себя в духе народности. Выбрали самого молодого – под предлогом «соображений физической силы и быстрого бега». Пребывание в «сельской местности» было оформлено ему командировкой. А проживать «согласовали» у председателя сельского совета под видом дальнего родственника.

Задумка эта была исполнена. Командированный пробыл близ «очага» недели две. И через каждые несколько дней приезжал, как было условлено, для попутных докладов. Сначала инкогнито рассказывал взахлёб о том, какую чепуху несут жители Ветродуева, о том, что в самом деле среди них находиться боязно. В следующем докладе признался, что дурацкие речи жителей ему попросту надоели, теперь уж не пугают, а только нервируют. Потом он почти не рассказывал про ветродуевцев, а всё говорил про само село: что оно запустелое, что среди села огромная площадь под толстым слоем пыли, а на площади торчит ветхая церквушка, и когда он в первый раз шёл к селу, то на выходе из леса увидел сперва эту церковь с дырявым куполом. Словом, казалось, что «хождение в народ» результатов не даст. Но вышло иначе.

Командированному предложили сделать отчёт «о проделанной работе». Когда в кабинете руководство заняло места вокруг стола, докладчик встал и открыл папку. Отчёт он начал необычно – с введения, написанного вольным слогом:

– По тропинке между берёз вышел я из леса – и увидел вдалеке церковь. Ибо такова тысячелетняя русская мысль. Стоят церкви на холмах, открытым всем ветрам и взорам, чтоб ещё издали разить сердца думой о Святой Руси. Так оно было, и так оно есть. Только теперь это – разрушенные церкви. И сердца они разят уже иначе. Пока я видел церковь издали, душа моя дышала в лад с веками. Когда же я подошёл к ней, как после унизительной пощёчины, не только смотреть на страшную церковь, но и просто стоять рядом было невыносимо. Как будто она гнила, как будто распространяла вокруг себя трупный запах. Впечатление это был так сильно, что я в панике стал оглядываться по сторонам, чтобы, как всегда в бедствии, найти поддержку в сопереживании. Но нет. Вот стоят возле смрадной церкви люди, разговаривают, смеются…

Докладчик помолчал. Все уже с нетерпением ждали деловую часть. Но он продолжал в том же духе – теперь уж захлопнув папку и глядя в окно.

– Однажды я зашёл в эту церковь. Со стороны она походила на ту баснословную голову, только – на мёртвую. Рыжий шлем был в дырах и без шпиля-креста, бледное лицо было точно избитое – в красных пятнах оголённого кирпича, чернели глазницы окон, над ними на карнизах, словно зелёные брови, росла трава и берёзки, зияла пустая, словно беззубая, сводчатая пасть… Внутренность была когда-то, видно, клубом. Бревенчатые козлы, одни ниже других, и покрытые, теперь уж кое-где, досками, образовывали когда-то покатый пол кинозала. Стены были оклеены газетами. Газеты эти, полувековой давности, были перевёрнутыми. Догадливая бедность! – и оклеено, и читать нельзя… У стены, что напротив входа, был помост – вероятно, сцена. Я стал перескакивать по козлам к помосту, а потом – вправо, к какому-то помещению. Но войти туда было нельзя. Там на козлах громоздилась куча гнилых досок обвалившегося потолка. Я глянул выше – и долго стоял и смотрел… Только тут я вспомнил, где нахожусь. Там, на высоте, было ослепительно-ярко от полос солнца из окон. Фрески уцелели почти все, и краски были ещё живы. На меня смотрели строгие старцы, стоящие между высоких окон, и хотя они стояли по колени в жёлтых газетах, их глаза, их жесты говорили то, что говорили всегда.

Сказавший то – а фамилия его была Верещагин – замолчал. Теперь он стоял за столом в одиночестве. Во время его речи, обращённой в окно, присутствующие осторожно вставали и крадучись собирались в противоположном углу кабинета, где и шептались. Жалели, что не были приглашены главврач и милиционер. За ними было послано. Но выполнять это поручение метнулись сразу несколько человек – под предлогом, впрочем, поиска жены Верещагина. Когда Верещагин замолчал, то в углу шептаться прекратили – будто бы для того, чтобы больного не раздражать. Была минута тишины. Вдруг Верещагин схватил обеими руками папку, со всего маху шлёпнул ею по столу и проговорил уже с явной ветродуевской интонацией:

– Два раза приходили сюда люди. В первый раз они возвели стены и покрыли их фресками, в другой раз сколотили пол на козлах и оклеили стены газетами. И вот теперь и то, и другое, связанные судьбой, погибают вместе. Но стены, что на желтке, ещё крепки, и