Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

прочего, что отец его к деду, к отцу своему, на могилу не ходит совсем, что могила давно заросла – «Хоть бы кол осиновый!» А всё потому, что отец отца был драчун, пьяница, матерщинник. А он, сын-то, не чета родителю: и партийный, и пединститут окончил заочно, работает учителем истории… Слышать об этом жутко! Когда на могиле деда репей – и в самом деле не захочешь детей иметь…

Впрочем, виноват я и теперь – что опять рассуждаю.

Больно вспоминать – но слова-вопросы были тогда примерно такие:

– …Так зачем же вы поставили крест на могиле бабушки? Разве вы газет не читаете, радио не слушаете? Разве она не слушала? Зачем же крест вам или ей? Разве вы в бога верите? Или она всё-таки верила? Почему тогда не крестилась? Может, и вы верите? Почему не креститесь? Чтобы показать, что не верите? Что же, вы креститесь тайком? Может, и учителя в школе крестятся тайком? И диктор на радио? Почему тогда об этом не знаю? Что, сказать мне об этом нельзя? Тогда почему я не в психбольнице?..

– …Разве бабушка в бога верила? Разве не смеялась над тем, кто верит? Разве поставить на своей могиле крест наказывала? Или всё-таки наказывала? Но как же она могла? В бога не верить, не креститься, а как умирать – так и крест подавай!..

– …Почему все боятся говорить правду? И мне, что ли, тоже нельзя говорить правду? Ну разве я плохо сейчас сделал, что сказал правду?..

…У нас перед самым домом среди лип есть берёза. Она голая, сухая, чёрная. Когда-то давно, в школьниках, я повесил на этой берёзе скворечник. Сделал, кажется, дело доброе. И сделал добротно: не верёвкой скворечник привязал, не гвоздём прибил, а прикрутил его к стволу проволокой – чтоб уж никакой ветер не сорвал. Но время шло. И для берёзы шло, она росла, проволока всё глубже врезалась в её кожу, в её тело – и берёза погибла.

Сегодня-то я знаю, что для того, чтоб не жить в поповском доме, не надо попа из него выживать, сегодня-то я понимаю, что правду надо лишь чувствовать, а называть её, да ещё и вслух, необязательно, а иногда и совсем нельзя, что если мать не плачет – это и есть правда и что если слова, даже слова вроде бы истинные, не ведут к этой безмолвной, безоговорочной правде, то эти слова лживые, чужие… Но как вот удержаться? Ведь надо многое понять – и как же без рассуждений? Конечно, легче всего быть так называемыми сознательными людьми; а мы и впрямь во многом стали таковыми, мы теперь измеряем своё дыхание духовное не откровениями, а поколениями. Нет бы сегодня же, покуда ты жив, довериться своему, природному, кровному наитию – ну нет, разве можно, подсказывает тебе червячок той самой сознательности, а вот помрёшь ты, вымрет и всё нынешнее поколение, народится на смену другое, некое просветлённое, вот оно-то, дескать, и умудрится изречь истину!.. В самом деле, я вот отважился добывать её сам-то – да и не сведу концы с концами.

…А собака всё лает, лает… Но нет, нет! Она лает не впустую, не зря. То растворились в темноте дома и деревья, и небо, день вчерашний и день будущий, затихший скрип крючка дверного и ещё не прозвеневший клич первого петуха, то тесна и доступна стала глубь пространства, и в нём сам по себе зародился тонкий ветерок с пылинкой отдалённейшего голоса, потревожил чуткую шерсть в собачьем ухе – и вот она, собачонка эта, вольно и празднично пристроилась к слышному только ей согласному лаю всех поколений своей породы, хранящей сон всех поколений из породы своего хозяина.

Завтра мы с братом и родители причередим могилку бабушки. Помянем её… Впрочем, не придётся. Что поделать, брат стал болезненно обидчив. Хотя мы с ним в таком возрасте, когда разница в несколько лет не сказывается, но всё-таки ему, старшему, досадно, что я не подражаю, а ведь он намекал – конечно, осторожно, с достоинством. Я всё отмалчиваюсь, а вчера вдруг ответил небрежно, о чём жалею; я сказал, мол, ты раньше всё думал, как бы выпить, а теперь всё думаешь, как бы не выпить… Словом, между нами не всё ладно.

Ярославль, август 1989

Нельзя

1

Глубокой летней ночью, когда спящий человек окутан тихой темнотою, а душа его открыта для свободного звучного света, где он шагает, бегает, летает, где трава, поле, небо, – душной июньской ночью, когда казарма дышала, из-за пота многих тел, через открытые окна, командир роты подымал своих солдат. В полутьме капитан метался между коек, тряся за плечи спящих, шептал коротко: «Тревога, строиться в коридоре… Тревога, строиться в коридоре…» То же делал и сержант, дежурный по роте. Солдаты, напуганные таким подъёмом, суетливо одевались, шли на яркую лампочку в коридор, и топот всё нарастал, превращался в мерный гул, который другим солдатам, оставшимся на койках, казался тишиной, под которую они продолжали спать…

Вовка Скопенко встал сам по себе, в туалет. Он тяжело, неловко подвернул голову, поэтому сейчас его покачивало и он капризно мычал, как бы не желая смириться с тем, что ему снится всё та же казарма. Так что сержант, когда разбудил последнего, подошёл вплотную к Вовке, чтоб разглядеть, кто тут стоит в одних трусах и почему не ложится или почему не одевается, но узнал Скопенко и машинально первый поздоровался, так как тот, в отличие от него, был «старик». Вовка пробурчал что-то вопросительно, и сержант, взволнованный и довольный, что есть кому рассказать то, что он сам лишь сейчас узнал, тем уважительным тоном, каким говорят кому-то одному, протараторил вот что. Этой ночью в соседней части с поста ушёл солдат, «чернопогонник», пьяный, стрелял в гражданскую машину, потом угнал её, бросил, сам скрылся в лесу, и вот подымают окрестные части для его поиска, а здесь, у аэродрома, в батальоне решено будить отдыхающий взвод роты охраны, и притом так, чтоб не беспокоить солдат из техчасти… Вовка слушал рассеянно, так как сразу понял, что всё это его не касается, но когда увидел в коридоре, у дневального, путаный строй, в котором солдаты щурились, застёгивались, зевали, когда услышал, как сам замполит, майор, что-то сказал про «одного стервеца» и дал команду получить оружие, – только тут Вовка стал самим собой.

Он быстро пошёл к замполиту и резко остановился далеко от него, чтобы своим движением