Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

из простого упрямства. Но ни Андрюша, ни Вася не возмутились. А если такая жажда, то отчего бы и не ругнуться?.. И становилось понятно, что причина молчания не в жажде и не в обиде на Вовку, а в чём-то другом. В том, что весь день, весь нынешний напряжённый день кончается впустую. Но если Андрюша и Вася были рады этому, то Вовка – не рад. И теперь уже не Вовкины дерзкие слова, а его молчание разделяло их. Казалось даже, что всё ещё звучат те его рассуждения. Больше того, ясно стало, что раз он теперь молчит всерьёз, то и рассуждения те были всерьёз.

Но и от этого Андрюше и Васе не было страшно, потому что смотрели они на шоссе: там мелкие точки-букашки ползли друг на друга, сталкивались и, не останавливаясь, словно бы разбегались уже в разные стороны.

– Я пойду пить, – сказал Андрюша.

Он, правда, не сразу повернул к хутору, а лишь чуть взял в сторону. Этим маневром он как бы приглашал идти с собой. Потом он взял в сторону ещё больше и ещё. Наконец на каком-то шаге его стало очевидно, что он и в самом деле поворачивает к хутору.

Вовка резко остановился, словно только тут заметил Андрюшу.

– Эй!.. – равнодушно и хрипло окликнул он.

Андрюша отозвался плаксиво, даже чуть присев с досады:

– Ну что ещё?

Вовка всё смотрел на Андрюшу. Но глаза его – заметил Вася – были уже трезвые и колкие, что с ним бывает редко, в минуту для него по-настоящему серьёзную. Так серьёзен он не был даже тогда, когда по понедельникам на построениях рапортовал комбату.

– Что ты сказал?.. – крикнул Вовка, захлебнувшись: первое слово было громкое, второе тихое, а третье еле разборчивое.

Андрюша вздрогнул. Он тоже узнал ту Вовкину серьёзность – настоящую. И сразу понял, что никуда, конечно, он не пойдёт. Он стал медленно возвращаться и при этом бормотал извинительно:

– Ну что такое?.. Я ведь только зайду поскорее… зачерпну из колодца… Ну надо же мне попить… Может, мне плохо…

Они уже стояли друг перед другом.

– Га-ад!

Это заорал Вовка будто от нестерпимой боли, сжав глаза, тряся головой.

Если б в этот день – ни до, ни после – ничего не было, кроме этого крика, то он, этот день, всё равно бы запомнился, потому что такой крик сам по себе был уже событием.

Андрюша вдруг забыл, что он сутулый. Он выпрямился. Гримаса зубной боли пропала. Лицо его стало плоское от бледноты. И он не отрываясь смотрел Вовке в глаза, так что Вася, если б смог дотянуться, толкнул бы его – только б он не смотрел.

Вася был напуган не меньше. Он вспомнил, что однажды Вовка ему рассказывал, как дерутся по-настоящему те, кто за это посидел и, выйдя, хвастается перед дружками, как он в той драке пустил в дело нож. Такой драчун, имея нож в кармане или в рукаве, хладнокровно махнуть им не решается, а он для этого сначала себя распаляет: визжит в драке, рубаху на себе рвёт, кулак в стену разбивает – чтобы нагнать на себя исступление, отчаянье и чтоб уж как бы само собой вышло, что нож подвернулся под руку, а пырнул – и тут же протрезвел, за голову хватился: что я наделал!..

Вот и теперь, после этого крика, всё, что стало происходить, было само собой разумеющимся и как бы ожидаемым.

Вовка медленно снимал с плеча автомат.

5

Но стоял, как-то особенно крепко держась на разведённых ногах, и не двигался, только руки делали своё дело – как у охотника, который, готовясь, боится хоть чуть шумнуть.

Андрюша был всё такой же прямой и бледный. Но теперь он смотрел не в глаза Вовке, а в ствол автомата, направленного на него.

– Скопенко, ты негодяй, – мечтательно сказал Андрюша, словно разговаривал сам с собой. – Тебе никогда, по всей вероятности, не говорили об этом. Но не думай, что для таких, как ты, море по колено. Ты самый обыкновенный преступник. Только вот лычки свалились тебе по воле судьбы. Ты не имеешь права командовать людьми. Тебя к людям близко нельзя допускать. Тебе место в лесу, в дупле, как лешему какому-нибудь…

Громыхнул затвор.

Трое провалились в бездну тишины. Той самой тишины, когда одно мгновение растягивается так, что можно успеть вспомнить всю жизнь, как, по слухам, бывает с теми, кто падает с крыши высокого дома. За это мгновение тишины Андрюша оказался за Васей, а Вовка перевёл за ним ствол.

Автомат, только что взведённый, смотрел на Васю.

Весь мир для него изменился. Не стало ни прошедшего, ни будущего. Было только настоящее. Но зато это настоящее – сейчас, сей миг – было огромно и неумолимо – как падающая на тебя каменная стена.

И стена падала. Но – уже целое второе мгновение. И одно это давало надежду. Надежду на то, что будут, может быть, ещё мгновения. Это была надежда на очень близкое будущее, но всё-таки уже на будущее. И она, надежда, разменяла усилия души на ничтожные близкие планы. Всё казалось, что он, например, может успеть шагнуть в сторону или хоть что-то крикнуть.

Вася так и сделал: медленно шагнул в сторону. Но чёрная дырка ствола поползла за ним. Он ещё шагнул – и опять дырка, похожая на шляпку гвоздя, поползла, словно бы он зацепился за этот гвоздь. Вася шагнул обратно – но всё висел на гвозде… Тогда у него как-то особенно очистилась память, и он стал вспоминать, не было ли у него с Вовкой хоть когда-нибудь хоть каких-нибудь ссор, не сказал ли он ему когда-то что-то обидное… Ничего такого не вспомнилось. Тогда почему же автомат направлен на него? Ясно, что Андрюша струсил, когда Вовка передёрнул затвор, ясно, что Вовка, видевший Андрюшин заячий скачок, может считать себя победителем… И только тут Вася понял, что чёрный гвоздь вбит в него потому, что за его спиной – Андрюша и что тот в сторону шагает каждый раз вместе с ним. Вася понял, что двигаться бесполезно.

Стена не валилась, хотя и висела.

И тут Вася услышал Андрюшин голос:

– Ты, Скопенко, ночью Эльмана спросил, пойдёт ли он, потому что ты заметил или догадался, что Эльман не спит и всё слышит. Слышит, что роту подымают, слышит, как ты нас будишь. И ты знал, что он откажется…

Андрюша говорил прямо в затылок Васе, так что тот чувствовал его дыхание и мелкие брызги слюны. Но в