Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

больше оно, студенчество по-нашенски, выражается в том неумеренном и неуёмном тяготении к лексикону, так сказать, остапобендеровскому: «вуз – выйти удачно замуж», «переменный ток: нет-нет да стукнет», «она не Венера, но в ней есть что-то венерическое» и тэдэ и тэпэ. И вот отважился я заключить: студенчество, как в смысле обычном – ученье и молодость, так и в данном, новоиспечённом, тоже представляет некий социальный тип. Тип вездесущий и неизбывный. И главное в нём – смесь дерзости и хихиканья. Но что же питает, однако, сей тип во всех веках и во всех странах? А совмещение тех обычных признаков: молодости и учения. Молодой человек – это уж ведь не ребёнок, не отрок, не юноша, это человек достаточно взрослый, правда, жизнь знающий в общем, без тех «случайных черт», то есть знающий её пока в чертах прекрасных. И вот на него сваливается учёба, строгая, дотошная, дающая знание чуть ли не в последней, так сказать, инстанции. Она говорит о жизни беспощадно точно. И прекрасный образ жизни сотрясается и трескается. Ну и разрушается целомудренность душевная и духовная. Молодой человек вдруг видит, что в жизни, в прекрасной-то, в поэтичной-то, всё можно анатомировать!.. И, например, если раньше об иконе он думал как о чём-то таком, перед чем молятся, то теперь говорит просто – «доска», то есть, обращая внимание прежде всего на то, что лик писан по древесине, он, молодой пытливый человек, один этот признак второстепенный кладёт в основу суждения, и у слова, которое, конечно, выражает признак наглядный – ведь и в самом деле древесина, с этого момента познавательного вырастают жуткие клички-кавычки: «доска»! Всё можно анатомировать, всё… И вот человек молодой, студент который, вдруг начинает испытывать беспокойство, зуд некий и считает нужным намекнуть окружающим-то, дать им понять, а для надёжности – и голосок повысить, дескать, не-ет, меня не проведёте, я, мол, кое-чего уже знаю!.. Это даже в неприметных мелочах проскакивает: студентик этакий едет в автобусе рейсовом, кашляет, и нет бы кашлять-то в платок или в ладошки, так нет же, он кашляет в потолок, в пространство, – не подумайте, дескать, что я из тех, которые стеснительные, скованные, забитые, и вы, мол, меня, в случае чего, так-то просто не проведёте!.. Вот ведь какое с человеком происходит. Он, несчастный, подумал сгоряча, что прекрасной жизни нет, а есть прекрасные иллюзии, подумал – и ошибся. Ибо тут налицо искушение, искушение души учением, истины – знанием. Ведь знание не отвергает мир, уже понятый свежей душой, не заменяет его каким-то другим, на одном знании лишь стоящим, и даже не объясняет окончательно тот мир, который явился детской-отроческой-юной душе; знание – это дополнение к миру, к тому самому, к прекрасному, первоявленному на пороге жизни, дополнение, да, необходимое, но не враждебное, не сметающее, и к нему надо просто привыкнуть, как к новой вещи, которая не стала бы деспотом души, а, наоборот, служила бы ей, душе. Ох как просто и твёрдо говорю теперь это я, переболевший тем заблуждением! И сейчас, когда вспомнишь те годы, без усилия воскресает что угодно, но только не оно, то самое студенчество: помню, как рисовал я по памяти профиль однокашницы, потому что так, со стороны, видел её на лекциях; помню, как занятия прогуливал, валяясь на кровати в общаге с томом Бунина – впервые взяв его в руки; и как вот ездил в Москву, на Новодевичье кладбище…

Ездили мы с Гришей, с приятелем-то. Он незадолго до этого, в конце лета, женился, комнату снимал… и выходит, только что начали мы учиться на четвёртом курсе. Почему мы с ним сошлись – кто знает; наверно, оттого что были оба родом деревенские. У Гриши, впрочем, была в городе родня – тётка, и к ней мы частенько заходили вместе. И вот раз, кода пили у неё чай и чуть обмолвились о намеченной поездке, тётка нам и рассказала кое-что об этом кладбище, о Новодевичьем. Она, скажу для ясности, долго жила в Москве, а за несколько лет перед этим, по причине жилищной, обменялась квартирой на Ярославль, въехала с семьёй в четырёхкомнатную. Надо ли толковать, что была она весьма разговорчива, но не болтлива, отнюдь. Сначала она похвалила нас за любознательность и за изысканность предмета любознательности, но это было лишь предисловие. За ним она торжественно, словно справочник какой читала, поведала о том, что в эпоху нашествия наполеоновского собор монастырский был заминирован французами и при их отступлении монашки как-то предотвратили взрыв, спасли собор от гибели. Мы с Гришей слушали, вытаращив глаза, и по лицу тётки видно было, что она как рассказчица получала, глядя на нас, удовлетворение. После паузы небольшой она, уже голосом нормальным, уведомила, что на кладбище знаменитом есть и могилы знаменитые – и красотою, и богатством, и скандальностью; дала совет посетить, например, могилу Эн Эс, объяснила, как до неё пройти. Мы с Гришей растроганы были доверительностью хозяйки, молчали восхищённо и благодарно. А тётка весело и победно рассмеялась. И вдруг стала рассказывать ещё. Теперь почти шёпотом, тем особенным заговорщическим тоном, и вяжущим, и напористым, делая глазками, отчего я, стараясь не краснеть, покраснел, тётка просплетничала, что… что монашки тамошние издавна топили грехорождённых младенцев в монастырском пруду… Так-то. Я, помню, тут же всем существом почувствовал: как хорошо, что мы ей не сказали, для чего нам на Новодевичье. Впрочем, вопрос этот ею уже и не мог быть задан, так как они с Гришей заговорили о том, как Москва устроена, о метро и где что.

А собирались мы побывать на могиле Шукшина… То было время его свежей наступательной известности – и недавней смерти. Смотрел я тогда фильмы, где он был напоследок, и поначалу казалось, что обаяние в них, веселья ли, грусти ли, порождено именно этим поворотом жизненной драмы: артист так живо, так жадно, так близко есть, хотя его – нет. Жалко стало. Просто жалко. И вспомнилось, что ведь много раз видел его на экране раньше, да всё не застревал он во мне всё, поцеживался он сквозь меня, и оставались лишь крупинки недоумения: что в нём особенного-то? А за этими крупинками жалости явилось еле слышное ощущение вины. Что ж, мол, это я: от своего, от деревенского, нос ворочу? Но и вина была с привкусом недоумения: чего, опять же, особенного в чувстве земляческом, разве в новость оно, разве оригинально, а, с другой стороны, неужели мнение появилось, будто чувства земляческого теперь нет, или что оно плохо, или, наконец, что