Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

руки в карманы плаща, шагал быстро от девушки, а та, в шляпке, бежала за ним на отдалении – украдкой; он заходил в вагон, она тоже забегала, только в другую дверь, следя полутайно за ним через головы, тогда он, когда дверям вот-вот закрыться, вдруг выходил, но и девушка успевала выскочить, а он шёл уже к электричке напротив, что в другую сторону; и так они играли среди людей, как среди деревьев.

Всё, друг мой дорогой.

Ярославль, октябрь 1989

Тайно светит

Говорили, конечно, об инопланетянах.

Эти четверо мужчин, все здоровые, семейные, устроенные и благополучные, оставив в городе квартиры, кафедры и отделы, паспорта и удостоверения, а ещё – кто преферанс, кто любовницу, кто кубик Рубика, – они, прихватив с собой ружья, деньги, водку, да и сам этот служебный пазик, сейчас, солнечным днём, на исходе лета, ехали по стремительному и зовущему шоссе на чистом дурманящем воздухе в лес – в настоящий далёкий лес, на охоту – на самую настоящую охоту, и все были так свободны, так радостны, так глупы, что говорили, как говорилось само по себе, говорили о самом вздорном, подходящем для вольной компании, – об инопланетянах. Если раньше – вот вчера – газетные сенсации о пресловутых «аномальных явлениях» они обсуждали мельком, в иронических, для страховки, тонах и где попало – в столовой, в месте для курения, в трамвае, – обсуждали, впрочем, не суть дела, а, скорее, сам факт публикации нашумевшей статьи, то теперь вели речь собственно о «пришельцах». Высказывались горячо, не боясь показаться друг другу смешными в этом полуанекдотическом предмете, и всё-таки сходились на одном. Если она, эта самая «иная форма жизни», действительно существует, вернее – сосуществует с нашей, человеческой, если эта форма тоже разумна и если, наконец, мы сосуществуем уже не год и не два, то отчего же между нами до сих пор нет ничего, кроме случайных, судя по всему, контактов, почему нет, и подавно, понимания – во всяком случае, с нашей стороны? А потому, выходит, нет, что те «пришельцы» попросту не хотят, не желают наводить к нам мосты, не ставят даже таких целей. Ни благотворительных. Ни – спасибо «им» – воинственных. Ведь будучи нас намного умнее, «пришельцы» могли бы установить и такую связь – отнюдь не взаимовыгодную. И почему же тогда «они» не воспользуются этой, победной, возможностью? Остаётся – рассуждая логически (на что уж способны!) – заключить, что «они» не видят нужды ни в каких отношениях с человечеством, в том числе даже и в таких, при которых «они» имели бы пользу, а люди – вред. А раз так, то, получается, эти загадочные «аномалы» считают за благо лишь такое своё существование, при котором всякая иная жизнь, в частности человеческая, не имела бы от «них» неудобств. (Кроме разве что неудовлетворённого любопытства.) Так что «пришельцы» не только разумнее нас, но и благороднее, нравственнее. Ибо если уж «они», при «их» разуме, не идут на сближение с нами, то чего стоит наше тысячелетнее хвалёное «мыслю!», коль скоро мы, не постигнув «пришельцев» ни практически, ни теоретически, тем не менее пытаемся совать к «ним» свой нос! Да и не потому ли процветают те миры, что они бытуют обособленно, не смешиваются? Не состоит ли разум, в конце концов, в том, чтоб не навязывать его другим, если уж они – другие? И не есть ли это та бесконечно-конечная космическая нравственность?.. За разговором таким четверо путешественников не замечали ни дороги, ни времени, а когда утомились, когда сразу все вдруг умолкли, то каждый для себя с теплотой, неведомой ранее, отметил, что по данному весьма зыбкому вопросу они, однако, ничуть не поспорили.

Между тем, как это и повелось на дорогах двадцатого века, кончился асфальт. Пассажиры стали несолидно подпрыгивать на сиденьях, а самый старший из них – умолять водителя ехать тише. Пытались острить: например, один, известный своей находчивостью во всём, сравнил женщину в пиджаке, стоявшую за кабиной грузовика и державшуюся обеими руками за борт кузова, с выступающей на трибуне делегаткой, какой-нибудь убеждённой колхозницей. У другого, сидевшего впереди, рядом с водителем, и смотревшего по сторонам, вдруг вырвалась чересчур взволнованная фраза о «бедных селеньях» и «скудной природе» – как это обычно начинает декламировать тот, кто не знает ни одной строки дальше.

Подъезжали к очередной деревне, месту долгожданной остановки, и водитель, бывавший здесь раньше, рекомендовал её так: в позапрошлом году тут были похороны, на которых забыли взять на кладбище крышку гроба, так что пришлось ехать за нею обратно, на другой конец деревни к дому покойного. И когда вышли все из кабины, то им открылась местность, рассказу нисколько не противоречившая. Мягко, по-деревенски, грело солнце, дул живой пахучий ветерок – а вокруг была словно свалка на пустыре. Дома, деревья, огороды находились на отдалении внизу, словно они расползлись в свои овраги под натиском чего-то пугающего. Разметённое же посреди деревни пространство было тесно завалено железом – сельхозмашинами, которые, судя по их виду, или ещё не были металлоломом, или уже были им. Какую-то непостижимую притягательность имел этот подлинно фантастический пейзаж – как неожиданно возникшее в толпе лицо урода. В окружении этих чудовищ, то ли сдохших, то ли спящих, стояли два покосившихся столба с вывеской, извещавшей, как ни странно, что не всякий, а лишь тот, кто пройдёт под нею, окажется на территории мастерской такого-то колхоза. И тут же, напротив столбов, имелся домик с двумя окошками в решётках и дверь между ними – магазин. Туда как раз приехавшие и собирались зайти за какой-то забытой в городе мелочью. Но они от своей машины не отошли ни на шаг.

На крыльце магазина, то есть на досках, втоптанных в землю, стояли двое пьяных. Они – с взлохмаченными волосами, в рубахах, выбившихся из брюк, в резиновых сапогах – покачивались мерно и обменивались полувнятными репликами. Один, молодой, держался прямо, опущенные руки отведя назад и выпячивая голую грудь. Второй, что уже в годах, сгорбясь, ухватился обеими руками за рубаху молодого, которая трещала. Говорили они сиплыми свистящими голосами.

– Ты чё рубаху мне рвёшь?..

– Купишь!..

– Ты чё рубаху рвёшь?..

– А купишь!..

Четверо переглянулись. Не то что б им в магазин стало вдруг не нужно, а просто не могли они представить, как это будут сейчас обходить тех двоих и протискиваться в двери. Они сели в машину и поехали дальше.

Привал сделали невдалеке от деревни, перед самым лесом. Туда уходила их дорога, и там