Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Тракторист к нему почему-то не обернулся, хотя искоса должен был его видеть. Это остряка смутило. Он, готовясь заговорить, прокашлялся, довольный, что его не слышно. Тракторист всё не оборачивался. Стоять и ждать стало трудно. Остряк дал себе слово, что в такой переплёт он попал в первый и в последний раз в своей жизни, и, проклиная себя и грохочущий трактор, заорал в чумазую щеку, заорал, что тут недалеко забуксовала машина, что её просят вытащить и что за это расплатятся. Реакция последовала неожиданная – тракторист и бровью не повёл… Остряк был убит. Убит. Он отошёл в сторону. Вытер пот со лба. И долго стоял, руки в бока, отвернувшись, глядя вдаль, кусая губы. Исхода обиде не было. Оставалось одно – разозлиться. И он разозлился. Чуть не бегом подскочил к трактористу. Но в последний момент сдержался – и только лишь повторил своё: что забуксовали, что просят, что обещают… И при этом был готов уже к любому удару. Но последовало такое, что он мог бы вообразить только из большой к себе злости. Тракторист, через добрую минуту, наконец-то медленно повернул к нему своё чумазое лицо, спокойное и равнодушное, посмотрел на него, стоявшего рядом, но не в глаза, нет, а куда-то на грудь или на живот – и вдруг лицо его исказилось гримасой физической боли: наморщилось, и оголились жёлтые прокуренные зубы. Проситель уже умолял, чтоб его изматерили и прогнали. Но тракторист как ни в чём не бывало отвернулся опять к мотору. Стало ясно, что гримаса его была вызвана усилием, с которым он что-то закручивал пальцами… Остряк испытал такое унижение, какого не испытывал никогда; разве что ему в ресторане в присутствии любовницы и её подруг опрокинули бы на голову тарелку солянки. Он отошёл, чувствуя тошноту. Закурил. Но сразу отшвырнул сигарету – и длинно матерно выругался. Потом опять закурил. И так стоял долго. До усталости. На него нашла уже печаль… Он искренно думал о вечности и суетности обыденной жизни… Отстранённо, как нечто далёкое и постороннее, слышал он, как за его спиной трактор рыкает неравномерно, что уже брякают гусеницы, ощутимо дрожит под ногами земля. Он – униженный – и не оглянулся бы, но грохот был так близко, словно трактор ехал прямо на него. Он повернулся – кабина двигалась совсем рядом. Из неё высунулся тракторист и крикнул:

– Поехали!

Остряк испытал головокружительный каскад чувств: сначала – глубокое несчастье и тут же – детский восторг. Он всё стоял на месте… Что, тракторист согласился? Что, прямо сейчас поехали? Но на каких условиях?.. Между тем ноги сами его понесли вслед за трактором.

Потом двигались рядом: трактор – по грязи, остряк – по тропинке. Трактор смело и даже как бы жадно лез в лужу, шёл по ней плавно, двигая перед собой большую волну воды, потом вылезал на бугор и мелькающими гусеницами закидывал грязью заднюю стенку кабины и окно. Удачливый дипломат, подходя к товарищам, видел, сколько уважения на их лицах. И он на ходу закурил, чтоб иметь вид ещё более хозяйский. Но тут же за свою самоуверенность поплатился. Всё произошло внезапно. Трактор объехал пазик, встал перед ним и сразу дал задний ход, остановился перед самой машиной. Все замерли, ожидая тракториста. Но тот не вышел. И даже не выглянул. А только показал, через заднее грязное стекло, рукой вниз. Один из троих, стоявших рядом, послушно снял с заднего моста трос с петлёй и накинул на крюк у пазика. Все опять уставились на кабину, ожидая тракториста. Была секунда неподвижности и недоумения. И вдруг трактор нетерпеливо фыркнул. Все четверо еле успели запрыгнуть в кабину. Причём дипломат, стоявший на тропинке в кедах, пробежался, увязая в грязи.

В машине было поначалу страшно – так дёргало и мотало. Но все долго хохотали. Смешил не столько погубленный авторитет дипломата, сколько та по-природному грубая и одновременно романтически-добродетельная сила, во власти которой теперь они оказались. Однако скоро открылся истинный норов и трактора, и тракториста. Все смотрели вперёд и видели огромную лужу, целый пруд. Ждали какого-то манёвра – вправо или влево. Но трактор ничуть не замешкался. И вот гусеницы его скрылись в бурлящей воде. Трос неумолимо повлёк туда и машину. Было оханье и крик. Грязная вода пошла в дыры и в щели, так что все, хотя и были в сапогах, машинально подняли ноги. И стало даже не по себе оттого, что тракторист оглянулся на машину через своё грязное окно только раз, да и то на самой середине лужи. Но вот въехали на бугор. И открыли все дверцы – чтобы вытекла вода. Остряк, выдёргивая ноги из грязных кедов и выкидывая кеды на улицу, наконец-то признался, что отношения у него с трактористом вовсе не добросердечные. И рассказал подробно о сцене на горе. Ему не могли не поверить.

Четверо чувствовали себя в ловушке. Передние окна были густо забрызганы, пахнущая болотом липкая жижа стояла на полу. И всё бугор – лужа, бугор – лужа… Грязный и сильный трактор исступлённо влёк за собою… А рядом, в нескольких шагах, в ту же сторону бежала хорошая тропинка, а ещё чуть дальше стояла трава, стелился мох, кустилась черника, а выше – выше были ровные стволы. И вот между этими-то стволами было некое особенное пространство, сверху прикрытое густыми кронами, а сбоку, от дороги, нависшими ветвями, и оно, это пространство, было внутренностью леса, его полостью, его вздохом, в котором и была растворена его Тайна, что, как теперь уж каждому из людей известно, не открывается, не улавливается и бог весть куда улетучивается даже тогда, когда весь лес вырубить, весь его распилить, расколоть, расщепить до мелких опилок и каждую из них рассмотреть, покусать, понюхать и сунуть под микроскоп или в пробирку… Четверо уже по-деловому, а именно – по-деловому тревожно, обсуждали своё теперешнее положение. И всё сводилось к трактористу. Если ему в деревне, как не раз повторил посланец, было сказано только то, что застряла какая-то машина, что её просят вытащить, и если он, ничего не уточнив, поехал, то он, получается, уже знал, и какая машина, и где она застряла, и куда и зачем её тащить. Далее. Если уж он взялся тащить туда, то должен же он понимать, что машине и обратно, разумеется, не выехать и что ему