Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Раз он явился несолидно – вбежал. И предложил провести время разнообразнее: покататься на машине. Сказал бы уж просто, что некогда!.. Я выглянул в окно – розовые «Жигули». За рулём был, я вспомнил его, один пятикурсник. Я решил не ехать: у Толи, выходит, дело, а для меня унизительно знакомство поневоле. Но Толя, как почувствовал, читает мои мысли – и я согласился назло.

Розовая машина пахла снаружи солнцем. Дверная ручка была горячая. Внутри сиденья белой овчины коснулись меня с некой покровительственной заботой. Заволновался костяной брелок на ключе зажигания в виде головы Мефистофеля.

Машина тонко завыла, чуть присела, как бы отталкиваясь, – и всё вдруг замелькало, а в кабине стал метаться упругий тёплый ветер.

Константин со мной был подчёркнуто вежлив, с Толей – подчёркнуто дерзок. Но краток, потому что скорость была большая.

Машина – она, всё на свете зная и понимая, гудела уверенно-ровно, думая, на каждом повороте, только о своём розовом теле – и этим спасая едущих в ней.

Из нескольких фраз перебранки я составил такую ситуацию: Константин пригласил Толю к себе домой попить чаю, Толя сначала отказывался, и не потому, как видно, что собирался ко мне, напротив, я был тут, оказывается, как нельзя кстати; а потом Константин нас развезёт по домам или куда угодно. Я понял, что Константин женат и что Толю он любезно собирается доставить восвояси не первый раз.

У порога нас встретила жена, Люба, – «десять минут четвёртого», – как она памятно выразилась.

Извинительные взгляды гостей лишь подбадривали хозяев, привыкших, по всему, к самым неожиданным чаепитиям.

В зале подвинули стол.

– А я только пришла. Как вы застали! Из магазина. Просто какое-то совпадение. Вышла туда в два пятнадцать. Ну конечно, очередь…

На стол помогал собирать Константин.

– Ой, ночью на лестнице такой стук! Просыпаюсь – без пятнадцати час. Не слыхал? А соседи сказали…

Чай был индийский.

Константин смеялся, рассказывал анекдоты. Между прочим добавил, что, да, в самом деле всё бы хорошо, но вот Толя, кажется, спешит.

Я с удивлением уставился на Толю. Толя тоже стал смотреть на меня, но совершенно спокойно. В один миг я истолковал это так: мол, покатались, за столом посидели – и будет на сегодня с тебя общения…

Константин сказал, почему Толя спешит:

– К нему должен прийти Мишка.

Я, конечно, не знал всех Толиных знакомых… А он, всё так же глядя мне в глаза и этим всё больше меня оскорбляя, подтвердил:

– Да, ко мне сейчас должен прийти не кто иной, как Мишка.

Я готов был выскочить из-за стола.

– У него ведь моторка, – вставил Константин. И прыснул: – Они, видишь ли, оба на этом помешаны!

Среди радостного смеха встать и уйти было трудно. Но Толя, видно, от меня этого всерьёз добивался; не опуская глаз, с расстановкой проговорил:

– Да. У Мишки моторка. И мы с ним сейчас, очень и очень может быть, поедем кататься.

Я было уже вставал, но Люба, наливая мне ещё чаю, так держала руки с чайником, что я бы всё опрокинул.

Она говорила медленно, на другой, что ли, волне, как – сдержанно – говорят при посторонних:

– Ты позавчера, нет, позапозавчера приехал, кстати, двадцать минут одиннадцатого…

Я, чтоб не видеть Толю, склонился и стал, обжигаясь, пить.

Константин следил за моими муками равнодушно, и я, хоть и ругал себя в эту минуту, понял, что он знает заповедь классика о скатерти. Он даже сказал намеренно задумчиво:

– Впрочем, за Мишкой можно и завернуть…

– Нет уж! – сказала Люба – и укрепила во мне уверенность, что классическое место о скатерти они с мужем читали вместе.

– А потом и к тебе, – сказал, как бы не слыша жены, Константин Толе.

Толя поднял чашку высоко, словно кубок, и провозгласил:

– Не возражаю… когда речь… идёт – о Мишке!

Встали.

– Через час! – сказала Люба.

– Через один час одиннадцать минут и одиннадцать секунд, – ответил Константин.

Люба засмеялась и задержала меня в прихожей:

– Я такая! Мне чтоб из минуты в минуту, из минуты в минуту…

Я смутился, так как знал, что ноги моей здесь теперь не будет: ведь общих друзей больше нет.

Летел по лестнице кубарем. А Толя уже ждал меня у дверей на улицу – и загородил дорогу.

– Поедем! – попросил он умоляюще.

Я, удивлённый, замешкался и, боясь остаться ещё в каких-нибудь дураках, покорно пошёл к розовой машине.

Машина зашевелилась под садящимися людьми, словно поудобнее устанавливала, готовясь, свои лапы. Костяная головка выскочила, брякая кольцом, из кармана и вонзилась своим жалом в возбуждающую щель. Машина очнулась, завыла, на мгновение задумалась – и вдруг шарахнулась назад. Константин сунул локоть за спинку сиденья, потом резко повернулся обратно – и машина, как напуганная, низко присела и рванулась вперёд.

Двигались быстро. На поворотах я всё-таки старался не касаться Толи плечом… Про Константина же с лёгкой обидой думал: чего он молчит? – ведь видел моё замешательство за столом. А он вдруг запел романс нарочито хриплым голосом, так что ясно было, что это он для Толи, и, на середине слова, громко хохотнул. Я на Толю даже не покосился: знал, что он спокоен.

Перемахнули весь город. На одной улице, где я никогда, пожалуй, не бывал, машина поползла медленно, а Константин высунул голову наружу, глядя куда-то верх. Машина опять дёрнулась.

Я следил за всем этим с невольным волнением и поглаживал ладонью возле себя упругую шерсть.

Машина, по своим намереньям, развернулась и остановила себя у тротуара.

Мы все вздохнули, готовясь чего-то ждать.

Лёгкий ветер втекал к нам, шевеля волосы. Машина, строгая, сложная, затаённо-готовая, пахнущая своим обжитым нутром, лежала, чуть наклоняясь на бок, вдоль бордюра и – я представил – смотрела немигающими фарами вперёд. Я, всё поглаживая шерсть, следил за брелоком, который в ключе покручивался и покручивался. Я лениво загадал, чтоб он остановился, – должен же ведь он когда-то успокоиться! – но нет, чуть-чуть, но всё-таки костяная головка поворачивалась из стороны в сторону…

…А через мгновение я и не думал о брелоке, а смотрел перед собой в окно – и чувствовал, что и все в машине смотрят туда же: мы смотрели на девушку в лёгком платье и с длинными тёмными волосами, что среди прохожих шла по тротуару.

Она была в той поре – конечно, школьница, – когда только недавно узнала, что та красота, ослепительная и завидная, известная ей по фильмам и журналам, что та чужая, далёкая, почти фантастическая красота – это она сама