Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Мать вернулась. И лишь тут я понял: ведь я немного волнуюсь – какие-то сплетни о вчерашней гулянке шуршат в магазине!.. Я терпеливо ждал. Но мать молчала. Мне стало досадно. Прошедшая ночь ещё больше показалась сном.

На улице уже смеркалось. Голова почти прошла. Я лениво подумывал: не пойти ли в клуб?..

Ветер всё шумел. И не сразу мы услыхали, что кто-то стучит в прихожей в окно. Мать пошла узнавать. Я на всякий случай быстро наказал ей, что если будут спрашивать меня, то, мол, скажи, что я сплю.

И тут скука с меня мигом слетела.

Оказалось, стучала Танька, спрашивала обо мне. Мать передала её вопрос слово в слово:

– Почему Федя не приходит?

Вот тебе на! – ахнул я чуть не вслух.

И перво-наперво решил, что в клуб я сегодня, конечно, не пойду.

Что во мне творилось! Весь остаток дня прослонялся я по дому; не мог ни телевизор смотреть, ни читать; и всё мысленно вскрикивал: ну и ну!.. Вот так да!..

«Почему Федя не приходит?» Ишь ведь как! Уж сразу и «почему»! И, главное, «не приходит»! Это куда же мне следует приходить? В клуб, что ли? Последствия завалов обсуждать? Так ведь до начала фильма, когда Танька спрашивала меня, было ещё и палкой не докинуть. И куда же тогда следует мне приходить? К ней, что ли, к Таньке? Но что же сегодня за день такой особенный, что мне надлежит явиться к Таньке домой?..

«А ты что, вчерашнее забыл?» – вдруг услышал я как бы живой Танькин голос.

И чуть я не задохнулся от возмущения. «Вчерашнее»! А что, собственно говоря, было вчера-то? Ну да, была вчера рядом со мной она, та девка. Но ведь сколько же вчера народу было рядом! Да, толкались мы с нею. Но ведь и все толкались. И с нею – тоже. И все смеялись. Все говорили глупости. Я-то чем отличился?.. Ну хоть бы я её провожал. Ну, хоть бы я с нею целовался. И тогда, кстати, из этого тоже ничего бы не следовало. Но тогда бы хоть кому-то могло в голову прийти, что я уж одним этим самым, одним провожанием или поцелуем, что-то обещаю. Но ведь и этого даже не было! Не было!

«А зачем пошёл?» – опять послышался мне явный Танькин голос.

«Пошёл»! – ещё больше возмутился я. Надо же! Да где, когда и с кем я сотворил это самое «пошёл»?

«Зачем пошёл?» – как бы не слыша меня, упрямо повторил голос Таньки.

Ну хорошо! – мысленно ответил я. Пусть будет так. Хоть я никуда и ни с кем и не пошёл. Но если уж одно то, что я первый шагнул знакомиться, сделав дело самое будничное, означает это самое «пошёл», – значит, да, я и впрямь пошёл. Допустим. Но! Но почему после этого всё уже решено?..

Танькин голос на этот мой вопрос промолчал.

Да и почему же это я, вечерком прогулявшись до клуба и повалявшись сдуру ночью в снегу, уж кому-то чего-то должен?

Голос молчал.

И наконец, почему же, и с чего бы, и давно ли так повелось, что не я сам решаю, должен ли я вообще чего-нибудь или не должен?

Голоса больше в тот вечер не было.

Но утро вечера мудренее…

Напомнить надо, что случай я рассказываю святочный. А это значит, что сам рассказ мой обязан описывать не только события, происходившие в известное время года и в дни известного праздника, что явствует из одного названия, но ещё к тому же их, события эти, выстраивать по заданному плану. По плану обязательно такому: во время праздника героя вдруг смущает неожиданная загадка, которая вносит путаницу в его жизнь и, конечно, смятение в душу; эта ситуация, далее, ставит героя на распутье, не обещающее, однако, ничего доброго ни с какой стороны; но, далее, нечаянное открытие им, героем, какого-то обстоятельства – лежащего, впрочем, с самого начала на виду и лишь по недоразумению им не замечаемого! – приводит всю историю к концу неожиданному и счастливому.

К следующему дню и действительно было всё решено – решено во мне, но словно бы помимо меня. Просто и легко, как бы само собою, с какой-то даже игривой весёлостью, подумалось: дело в том, что она, та девушка, когда осталась на дороге на какие-то мгновения одна, знала, что я подойду к ней знакомиться, знала это – и ничего другого знать не хотела.

И я теперь, хотя по-прежнему желал, настырный, знать всё, многое видел по-иному. Знал таким же, как у той девушки, чистым и неумолимым знанием, например, причину той своей неожиданной тоски. Оказывается, счастье бывает не только труднодосягаемо, но иногда и очень доступно. И к этому тоже надо привыкнуть.

…И пришла к нам тётка Настя Калинина.

Бывать она у нас бывала, но редко. Я, понятно, насторожился. Говорили они с матерью в прихожей. Была тётка Настя, как всегда, многословна и хитра. Речь вела только о делах хозяйских. Почему же о том коле берёзовом, которым я припирал её двери, ни слова?..

Посидев недолго и собираясь уходить, тётка Настя в прихожей так встала – нарочно, разумеется, – чтобы ей в проёме приоткрытой двери было видно в передней комнате меня. И будто лишь тут меня заметила. Спросила у матери очень громко:

– А Федя что, не захворал ли?

И с тем она ушла.

Через полчаса я оделся и виновато поплёлся на улицу.

Морозило. Ветра не было. Солнце слепило. Снег был повсюду словно кучи мелкой хрустальной пыли – синей, розовой, фиолетовой. Неба, казалось, нет вовсе – одна сплошная голубая гладь надо мною.

Разгадка и в самом деле была на виду. Как и положено. Загадка, путаница, волнение, распутье, счастливый конец… Но, заметить прошу, – и позволяет немного назидательности данный жанр! – ведь в этой последовательности, от загадки до счастливого конца, суть морали вообще. И, по всему этому, не только отгадка, но и загадка-то была во мне самом.

А девушка та, какая же она тогда счастливая! Она принимала у судьбы не только случай, возможность счастья, но, поскольку случай для неё первый, принимала и перворадостное чувство. И всё это даром, и всё это целиком!..

Рассказ мой святочный. А не пошёл бы я с той девушкой – не было бы такого, святочного. Не пошёл бы я в тот вечер заваливать – не было бы для меня и самого святочного праздника. Значит, всё дело в том, что надо… просто идти. Хорошо, что это я теперь понял.