Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

теперь он поминается с ироническим уважением. Не то ли же будет в скором завтра и с твоими ракетами? И после этого мне, который с душою, молиться на тебя? Уж лучше я вверю себя пространству бесконечному, времени глубокому – и тогда-то истинно вечное в мире найду!..

…А дело тут, однако, не лихое. Ведь не грязью же вымараны чугун и гранит, не слова же непотребные на них начертаны. Нет – фуфайка на чугунных плечах. Забота и жалость. Но, правда, не простая забота-жалость: чугунным ли плечам дрожать октябрьской ночью! Тут намёк на жалость. И в нём, в намёке, вся суть. Уважаем, дескать, тебя и боимся – иначе б средь бела дня полезли к тебе с фуфайкой; ценим тебя и почитаем – иначе б нарядили в какой-нибудь сарафан; желаем тебе и чугунному только хорошего – помним же вот, ухаживаем… Но только что ты всё сидишь себе да сидишь, склонившись-то, уж чего хоть так долго и думать? Не ровён час…

В городе на Волге много ли храмов и старинных домов, мало ли – а вот бы люди, просыпаясь по утру, не просыпались совсем от своих снов и весь бы день, среди быта и идей, носили память о том, что светит им даже ночью, о своей душе – о её бездонной пытливости, о её беспрерывной готовности.

Милюшино, сентябрь 1990

Правда

Ничего нет дороже.

И стой теперь посреди кухни – чуть не босой, в носках одних, в рубашке выпущенной, с взлохмаченными остатками седых волос, – постукивай узловатыми кулаками в голую грудь, таращи, сколько сможешь, заплывшие глаза и, рыча, вытаскивай со дна больной души мучительно-искренние слова – и чтоб виноватее себе самому казаться, и чтоб поискать в себе же самом надежду на прощение.

Запил Тимофей Иванович – такое дело, – когда Галина Ивановна уехала.

А Саша, племянник, будет слушать по-настоящему серьёзно – не смотри, что длинноволосый да в джинсах. Уставился он на дядьку, едва сел на кухне за стол, и как-то пугающе решительно, набравшись, видно, смелости, вопросил: «Дядя Тима, ты скажи мне правду!» – это он о войне. Но что ему, если на то пошло, до той войны? Ему какие-то свои концы с концами надо свести. Знать, она, правда, уж понадобилась ему там, в его городах, институтах.

Парень он – ничего; родне об этом лучше других известно. Пришёл Саша утром, узнав, наверно, от родителей, что дядька в загуле: давай, дескать, вылёживайся. Принёс с собой чекушку, поставил в спальне на подоконник, стопку тоже. Не снимая куртки, скинув только мохнатую шапку, взялся пожарить картошки – свой, приученный; между делом всё заглядывал в спальню. Как только под дядей Тимой, лежащим в одежде и укутанным одеялами, железная кровать старая затрясётся, зазвенит – сейчас он ему стопку; и кровать сразу успокоится. Так проканителились полдня, до потёмок, уж свет пришлось включить. И тут дядька племянника напугал: смотрит из-под одеяла вроде бы на него и в то же время не на него, а куда-то, глаза сведя к носу, в пространство между ними, и шепчет: «Вот он…» Саша побледнел: «Кто?..» – «Да комар… Откуда и взялся?.. Ничего на свете не боюсь, только комаров да Галинку!» Саша сглотнул и дух перевёл. И после этого дядьке легко удалось спровадить его, покуда не поздно, до магазина. А перебрались на кухню, и племянник на свои врачевания рукой махнул. Зато, когда по стопке выпили (Тимофей Иванович – стоя), захотел он, живущий своей молодой непонятной жизнью, разговора о правде – на то, конечно, его вольная воля.

Хорошо в компании перед таким внимательным слушателем грудь костяшками чесать, спички, прикуривая, ломать и хрипеть, хрипеть своё… Ну как же! Галина перед отъездом весь дом вымыла, дров даже к печке наносила на следующую затопку, курам ведро корму навела, наготовила в кастрюлях, в чугунах всего, пирогов, главное, напекла, ну и, понятно, наказала – чтоб ни грамма…

О чём, однако, племянник-то спрашивает: за что попал в штрафники… А сам сидит нога на ногу. Пришлось его сперва вразумить налить ещё по стопке. Выпил опять стоя. Потом, чуть согревшись, хмурясь, начал припоминать через пень-колоду, больше из уважения, в благодарность за похмелку, и прыгающими губами выкрикивать косноязычно: как в начале войны был лётчиком, как узнал из письма от матери, что она больна, что лежит там, на родине, в районной больнице, как поднял свой боевой самолёт и улетел туда – на крыльях-то было рукой подать, приземлился на знакомом аэродроме, сходил в больницу и повидался с матерью, последний раз, и как там же был, вздумавший пофорсить в лётной форме по улице городка, задержан патрулём, как попал в пехоту, в разведку, на фронт к Рокоссовскому…

Тут племянник уж без подсказки догадался, плеснул; сам же пить не стал, закурил опять свою противную сигарету с фильтром, – воняет, как горелой ватой. И вновь за своё: что, мол, и как дальше?.. Тимофей Иванович за это время ожил, огляделся, закрякал, вспоминая, где тапки умудрился потерять, – и вот забегал, горячась, по кухне… Взбалмошно рассказал первое, что вспомнилось. Послали, дескать, их на другую сторону одной реки, на берег, который «не наш»; что же, переправились на плотах, двинулись по приказу вглубь, шли-шли по лесу – никого; только навстречу им самолёты над самыми головами пролетели и сзади поднялся шум; разведали, вернулись на свой-то берег – всё разбомблено: «ноги людей и кишки лошадей…» Племянник помолчал – проняло, видно. Спросил, глядя с гордостью, про Рокоссовского, мол, видел ли его.

– Да проезжало раз в открытой машине какое-то начальство. Пёс его знает, может, там был и Рокоссовский…

Саша с почтением командует, закусывать велит. Но ничего не лезет в глотку. А пироги и вовсе пропали, засохли – и с капустой, и с рисом… Галина укатила на целую неделю. В гости к сыну. Там внуку третий год будет, день рождения. Давно они не бывали, с лета. Вот бабка и не вытерпела. Ехать ей далеко, в другую даже область: на автобусах с тремя пересадками – в прошлом году испытано. Кода уезжала, уже одетая, с сумкой в руке, от дверей пристально глянула него – будто знала, что сорвётся. И он, когда в глаза ей ответно смотрел, тоже словно бы знал… В тот же вечер прямым ходом направился к соседке червонец занимать. А со следующего дня, само собой, компании пошли: то один зайдёт, то другой, и все своё