Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Но неужели неизбежно было затруднение? Неужели сами-то Святки устроены так, что они складываются из поступков людей, которые мучительно решают, быть ли им вообще? Нет, не могут они быть так устроены. И – Боже! – как ясно, что и не должны быть так устроены!..

О страна, где валяли дураков! Отрадно, что теперь то безобидная лишь забава. Но и упование в том же: если уж в стране этой признан и столь почитаем святочный праздник непреходящий, так не есть ли и вся история её тоже каскад векового святочного сюжета!..

Я свернул с дороги на тропинку к дому тётки Насти Калининой. Да, к нему… Ведь Катя с самого начала, с самого знакомства, думала, что я рядом не просто так, а провожаю её, и, когда мы с нею подошли к дому тётки Насти, решила, что я уже её проводил. А я и не знал, что Катя идёт к этому дому вовсе не заваливать, а ночевать. Не знал, что Катя родственница не только Таньке, но и, выходит, тётке Калининой. А вся компания об этом, конечно, знала от Таньки, так как они с Катей пришли в клуб до начала фильма. Потому-то ребята и не зашли во двор к тётке Насте, а прошли мимо, оставив меня один на один с Катей. И только уж ради любопытства, но очень скромного, потом приятели мои вернулись и подкрадывались по тропинке – где я с ними, выбегая, и столкнулся. Когда же я припирал двери крыльца колом, то Катя на это лишь посмеялась: думала, что я беспокоюсь, как бы тётка её, подсторожив и выбежав, не застала нас целующимися. И наконец, сегодня тётка Настя – посланная, как накануне и Танька, конечно, дорогой гостьей! – не поминала ни о каком коле потому, что она вовсе заперта и не была: ведь Катя тот кол сразу оттащила – иначе как бы сама зашла в дом? Зашла, чтобы уснуть в счастливом ожидании обещанного ей на завтра поцелуя…

И вот я стою у крыльца, возле которого помят снег. И долго смотрю вверх, в окно прихожей.

Катя ничуть не смущена. Из кружка заиндевевшего стекла она смотрит на меня вниз не отрываясь – как и тогда. Вот губы Катины зашевелились: её тётка, наверно, о чём-то спросила, и она отвечала. Но глаза её говорили со мною.

Милюшино, июль 1990

Фуфайка в октябре

Житель города древнего на Волге, с радостью, с волнением, будучи воистину оглашённым, извещаю всех людей добрых: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» – о чём имею доподлинное свидетельство.

Доказательством располагаю самым настоящим, уж лучше не придумать, конкретным, вещественным, если на то пошло, – многие видели своими глазами, а могли бы даже и руками потрогать… подойти к тому памятнику и потрогать. Об этом, собственно, и речь – что факт есть факт.

А то привыкли мы всё судить о древности родного города с туристическим, так сказать, акцентом: вот, мол, набережная с видом на речной простор, вот камень, обозначающий место зарождения города, тут один собор, там другой, вот улица, вот переулок…

Но ведь это не сам дух. Хотя, конечно, тут всё следы, и глубокие следы, русского духа, и тут на каждом шагу надо ждать его, духа, проявление: вдохновляет же и вид этой башни, и этот звон часов в монастыре.

Сам дух – он и есть дух, он живой, он в мысли или в поступке. И вот как на этот раз он сказался – в таком неожиданном месте и таким неожиданным образом!

Да, дело связано с памятником – и, на первый взгляд, дело попросту лихое. Не показалось, небось, неожиданным мне то, что Русью-то пахну́ло глухой октябрьской ночью!..

И поневоле, хотя это и смешно, вспоминаешь: что же ты-то сам делал тем холодным ночным временем? – да спал, конечно!.. Но нет, не жалею, что поступок тот совершён не мною. Ведь мысль поступку сродни: я разгадал его – и к нему, значит, причастен.

Есть в городских осенних буднях такое время тёмное, верней бы сказать – чёрное: уже и автобусы-троллейбусы не ходят, редкий мужчина какой-то решительно прошагает, такси проползёт медленно, словно что-то потеряло и теперь ищет; невидимый моросит дождь, и невидимый хлёсткий холодный ветер наполняет пространство – и вдруг погаснут почему-то ещё и тусклые фонари: мрак и мрак…

Люди – люди спят: отреклись на время от вяжущего быта, от всевозможных идей – и видят сны, летящие к ним с обоих концов времени – и из прошлого, и из будущего, – и смотрят эти сны, и верят им, и живут ими… По всему городу свет теперь только в их душах.

В тёмную темноту кануло всё, как в небытие, – ну и тот самый памятник. А днём вот что видно. Он – чугунный, на постаменте мраморном. Человек сидит: в костюме, с непокрытой лысой головой, на коленях – книга, и над нею он склонился и думает. Мрамор – красный, чугун – чёрный.

В то утро, надо полагать, зазвенели, как обычно, будильники: люди проснулись, встали, включили электричество и радио, стали слушать и сами между собой говорить, стали умываться, завтракать; люди отодвинули занавески и посмотрели в окна, оделись и вышли на ещё тёмную, полуосвещённую фонарями улицу.

Иные поглядели на тот памятник в окно или пошли мимо него по улице – и увидели нечто необычное…

В самом деле, в самом деле! Нельзя, чтоб человек только и делал, что сидел и думал. Ничему более себя не уделял. Он тогда, без сомнения, додумается до того, до чего все другие люди, уделяющие время и на второстепенные, кроме думанья, занятия, додуматься не могут. Но ведь думы, рождённые таким путём – хоть назови: путём жертвы, хоть назови: путём подвига, – эти думы имеют качество иного, что ли, порядка, иного измерения и всем остальным-то людям в их жизни попросту не нужны.

Так вот: ранним октябрьским утром, ещё в сумерках, видели люди, что на чугунные плечи накинута обыкновенная поношенная фуфайка!

Чугунный. И в прямом смысле, и в переносном. Недостаёт обыкновенности. И она восполнена.

И повеяло над городом русским духом. Не помешали завывшие автобусы, застучавшие трамваи.

Да что там! Существу с душой – человеку – стоит лишь вспомнить, что душа-богатство у него есть, – и тут же он встрепенётся и скажет: что ты, цивилизация, на меня наседаешь и чем ты кичишься? Давно ли паровой котёл обещал чуть ли не конец мира, а