Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

и есть. Такие девушки в такую пору, когда, например, едут в троллейбусах и стоя разговаривают с подругами, то держатся непременно к пассажирам лицом, что у них как бы невольно получается, при этом стараются улыбаться чаще, выражать удивление, испуг, восторг откровеннее; поминутно оправляют волосы без заметной необходимости; и редко и неожиданно – как последние капли дождя с края крыши – капают мгновенными взглядами по сторонам. Немного повзрослев, такие девушки или просто остаются красавицами, или приобретают к своей красоте ещё и тонкость, тонкость такую, что, войдя в троллейбус, сразу поворачиваются вперёд и так едут всю дорогу…

Я смотрел, смотрел… и с растущим смятением понимал, что ведь если сейчас никто из нас, видя её, не произносит, как водится, ни одного оценивающего словца, то в этом месте жизни должно случиться что-то другое, непредвиденное… Я успел ещё помолиться, чтоб она прошла мимо, – и вот она уже сидит в машине…

Не то чтоб она открыла дверцу, вошла и села, а она как бы сквозь неё залетела там быстрым дуновением. Машина ожила, присела, рванулась и, заваливаясь и скрипя, стала круто разворачиваться.

После довольно долгого движения, на прямом участке дороги, Константин полуобернул голову к той, чьи тёмные прямые волосы я со страхом видел перед собою. Константин что-то сказал без улыбки. В ответ тёмные волосы вздрогнули. Потом, ещё через длинную минуту, они, эти волосы, опять шевельнулись и легли немного наискось, полускрывая от меня профиль, который чуть кивнул – кивнул Толе. Тот, наверно, молча подмигнул.

Но вот машина уже стоит. Толя толкает меня. Я, путаясь ногами, выхожу. Выходит, с другой стороны, и Толя. Хлопает одна дверца, вторая – и хлопки эти сгоняют розовую машину с места.

Они умерли зимой, задохнувшись в гараже вдвоём в машине.

На похоронах Константина Толя был. Был и на сороковом дне. На следующий день он мне рассказал, что за столом говорили что-то и о ней…

Я словно бы ждал этих слов и, пользуясь настроением Толи, предложил ему съездить на её могилу. Толя на минуту задумался. Я смотрел на него – и вспоминал лето, розовую машину, тёплый ветер… Толя глубоко вздохнул и согласился. А я сразу почувствовал страх – перед тем лицом. Ведь ничего там не будет, лишь то лицо на памятнике. Я был убеждён, что оно там есть. И тут же мы, каждый сам по себе, стали строги, торжественны. Открылась, правда, одна помеха: догадка, что любопытство наше, похоже, воровское. И мы купили цветы.

Толя знал, какое кладбище. Приехали. Могилу стали искать по краю. Кладбище было новое; начиналось от леса в низине и теперь занимало уже много места по склону в сторону поля, наращиваясь всё выше. Одни стандартные серые памятники. Как и надеялись, её могилу нашли по фотографии.

Лицо было её. И оно было то же. Но тонкие его черты словно бы таяли прямо на глазах, как это кажется, когда смотришь на эти, овальные и выпуклые, намогильные коричневые фотографии. Странна́ и чудна́ была надпись под ней: «Григорьева Галина Руслановна»… Вся могила была в цветах – после вчерашнего скорбного дня. Мы положили свои. Постояли.

Было холодно. Зима стояла сухая и ветреная. Снег был мелкий и крепкий. И её могила, вся в ярких цветах, выделялась среди всех других, тем более что она была с самого краю и чуть выше. Другого конца кладбища видно не было, он скрывался за бугром, и казалось, что вся толпа однообразных каменных памятников подымается сюда, в гору.

Я – для чего и приехал – всё смотрел и смотрел в упор на лицо – и чувствовал, что мне для этого нужна смелость… Вспомнилось, как я гладил шерсть в той машине. В той самой машине… И представилось в который раз: недавняя морозная вьюжная ночь, пустынные, еле в темноте различимые коридоры гаражей, где тут или там, за этой железной дверью или за той – пространство, еле освещённое из-за выхлопного тумана электричеством со стены, и в этом пространстве – розовая машина, которая гудит, гудит, гудит, лениво сейчас служа свою службу, потому что она уже дома, в своей кирпичной норе, и в её утробе, на белой шерсти откинутых сидений, привольно и надёжно лежат тела, и тонким и бледным лицом одного из них любуется, полночи дрожа от мечты, костяная головка…

Я поднял глаза. По склону поля стояло – навечно присягая – плотное, матово-стального цвета, плечистое войско, строгое и красивое, с яркими цветами венков – словно перьями в шлемах, с чёрными, летящими по ветру, лентами – будто материей штандартов и плащей.

Ярославль, март 1990

Святочный рассказ

Кто я есть и как плетётся моя судьба, говорить не буду – чтобы сразу напустить загадочного тумана: пусть-ка случай, о котором пойдёт речь, вызовет искушение считать его ключом к моей биографии – надоумит гадать, какова она в прошлом и чего ждать от меня в будущем. Бог на помощь!

Для собственного же интереса мне, взявшему слово, сейчас недосуг ворошить всю свою жизнь, тем более что случай тот – и есть она сама, только почерпнутая не годами, а днями: ибо жизнь тогда была узнана, узнана так явно и так ясно, что потом другие потрясения уж было с чем сравнивать.

Были первые новогодние дни, первые новогодние ночи…

Поздним вечером я торопился к нашему деревенскому клубу. Накануне мы, молодёжь, договорились гулять до утра – и сколько всего меня впереди ожидало!

Но я шёл один, был среди безлюдной деревни пока один – и пользовался этим, чтобы поговорить с самим собой вслух, как повелось за мною с детства. А что я мог говорить такого, для чего нужно одиночество? Нет, не о будущем вечере – никуда бы он от меня не девался, и даже не о том, что не поступил я прошлой осенью, после окончания школы, в институт и теперь работал кем придётся в колхозе, – об этом я и вовсе не думал, потому что верил, что ещё и в вуз поступлю, и всего другого, чего мне захочется, достигну, так как жизнь большая и вся она – впереди.

Я в ту пору мечтал быть философом или хотя бы поэтом – мне тогда было семнадцать лет.

Морозило крепко: в носу щекотало, глаза слезились. Короткие звуки под моими валенками отражались от домов, мимо которых я шёл, звонким эхом передразнивали мои шаги, и всё мерещилось, что кто-то там топчется