Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

придётся вызволять её и обратно!.. Этот вопрос имел паническое свойство. Было предложено немедленно сигналить, кричать, кидать чем-нибудь в заднее грязное окно, чтобы привлечь внимание тракториста, заставить его оглянуться, потом выйти всем из машины и обо всём с трактористом переговорить. (Ничего этого сделано не было.) И последнее. Если тракторист не получил конкретного обещания о расплате, то он, получается, берётся сам определить размер вознаграждения. О, только бы он запросил больше! Хоть водки, хоть денег. Как бы тогда спокойнее было оставаться!.. И вот уж приближалось то заветное и злополучное место. Водитель, ободряя всех, говорил, что узнаёт по сторонам деревья. Скорее стали решать, чем именно расплатиться, и выбор пал на водку: рассудили, что человеку в лесу нужнее всё-таки водка, чем казначейские билеты.

Трактор впервые свернул с дороги и полез на лужок, где было большое чёрное пятно от давнишнего костра и пёстрый мусор. Остановились. Покой, после адского пути, показался целью всей поездки. Но трактор уже сдавал назад. Все заторопились вылезать. Тракторист высунулся в боковую дверцу, так как заднее окно было в грязи, и повелительным жестом указал на трос. Водитель преувеличенно понимающе кивнул, чтоб хоть как-то подготовить почву для решающего разговора, отцепил и повесил трос на место. Отряхивая руки от грязи, он неспешно подошёл к кабине, стараясь улыбаться. А тракторист, сверху вниз, крикнул громко, словно бросил чем-то ему в лицо:

– Когда?

Водитель невольно отозвался, что, мол, через три дня, – и тут же отпрыгнул в сторону, потому что трактор закрутился на месте, разворачиваясь. Водитель – как потом вспоминали – даже присел от неожиданности. Потом, бледный, побежал к машине, растолкал других, выхватил из портфеля бутылку и побежал за трактором, потрясая ею, как гранатой. Тракторист чуть высунулся из кабины и покрутил головой.

И трактор уезжал обратно. Кивая на ямах своей прямой мордой, он свернул за поворот. Четверо медленно сошлись. И хотя все слышали крикнутое трактористом «Когда?», хотя сразу догадались, что оно значит, хотя понимали, что теперь волноваться нечего, – всё-таки долго стояли кучкой. И молчали. Состояние какой-то неожиданной и большой удачи навалилось на них, удачи такой большой, что напал даже некий страх, потому как на этот непрошеный дар надо было отвечать, а отвечать – самоотдачей соразмерной.

И с той минуты, как они постояли молча, во всё время охоты были неразговорчивы. Молчали о многом, понимая каждый сам по себе, что ведь это только для них ситуация ситуация неожиданная и необычная, а для тракториста, конечно, помогать приезжим охотникам, грибникам, туристам – дело обычное, что он, тракторист, видел, вернее всего, их машину сегодня утром у леса и знал, что им не проехать, видел и днём с горы, что от леса идёт кто-то, догадался, зачем идёт, и поэтому так равнодушно принял просителя – уж они-то ему, понятно, надоели. Но ещё молчали они и о том сомнении, которое появилось в каждом из них с того момента, когда тракторист высовывался из кабины и указывал на трос: а не тот ли это парень молодой, которого они видели вчера у магазина?.. Похож-то похож. Но вот как лучше: чтобы это был он или чтобы это был не он?.. И, не решив, так они в своём сомнении друг другу и не признались.

…Три дня прошло. Сидели у костра и ждали трактора. Ждали, как ждут поезда или как ждут какого-то времени суток: знали, что оно наступит. О расплате не думали. Впрочем, водки уже и не было: поскольку вечерами больше молчали, то и пили больше. Деньги собрали и почему-то отдали старшему.

Было сыро, туманно; вот-вот пойдёт дождь.

Дальний гул послышался. Нарастал. И он не был чужд тишине. В дымке показался трактор. Все продолжали лежать или сидеть со своими мешками, словно трактор ехал не к ним, а мимо. А он опять сразу подпятился к пазику. И тракторист уже не подавал сигналов, а только в своём окне оглянулся. Один из четырёх лениво подцепил, другие нехотя сели в машину. Поспешил сесть и подцеплявший. Трактор поскрежетал своими жёсткими внутренностями, вздрогнул, рыкнул, рванул. Поехали.

Начинал моросить дождь. Но он был снаружи. А внутри было уютно. Потому что каждый знал, что тот грязный трос ни в коем случае не оборвётся. Дождь пошёл сильнее, зашумел; стало сумеречно. Некоторые задремали… Спохватились уже в деревне: оказалось, трактор вытащил их на гору, к тем двум столбам. Старший поднял капюшон плаща, вылез. Обговорено не было, но разумелось само собой, что он, перед тем как отцепить, сначала – на этот раз – отдаст деньги. Но пока старший вылезал, пока шёл, тракторист быстро, под дождём, выскочил, отцепил и опять забрался в свою кабину. На протянутые ему снизу вверх бумажки от ответил всё тем же неумолимым жестом. Старший степенно, как бы свершив важное дело, вернулся в машину и роздал деньги. Все приняли их обречённо. Они, как бы между прочим, следили из окон и видели жест тракториста. Тот навалившийся на них дар свалить с себя так им и не удалось.

Он, этот жест, им запомнится. А значит, будут и последствия. И когда-нибудь кто-то из этих четырёх один, а может – и не один, когда он, среди своей разносторонней жизни, возьмётся за сборник стихов, то уж не просто полистает его, а ещё и невольно поищет что-то и найдёт строки, что однажды были обронены в машине по дороге на охоту, и непременно заучит помимо воли всё стихотворение с начала до конца и впредь будет изредка мысленно повторять ту словесную мелодию про то нечто, которое «сквозит и тайно светит».

Ярославль, февраль 1990

Мишка

Июльскими вечерами, когда утихали машины, я откладывал книгу, открывал своё окно, что вровень с густыми кронами, – и аллея, с её запахом, шуршанием, смехом, как бы продлялась в мою комнату, а я сидел в полутьме и думал.

Почти весь наш второй курс подался в стройотряды. Я же надумал поехать осенью на уборку в колхоз, куда, как знал, записалась одна девушка из смежной группы…

Ещё из «городских» остался Толя. Не знаю, почему. Но все его отличали тем, что у него какие-то важные родители. И сам он отличался: своей независимостью, знакомствами и, однако, тактом. Запросто, посмотришь, беседует в углу коридора со старшекурсниками, а дорогу в дверях всегда уступит.

Вообще-то мы с ним не дружили. Он подошёл ко мне, узнав, что я летом буду в городе. И стал иногда заходить. Он тоже был,