Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

вдруг и то, что мне обидно одинаково: и когда приятель мой меня обманывает, и когда я, делая вид, что не замечаю этого, обманываю сам себя. А обманываю я сам себя постоянно, не только в отношениях с теперешними приятелями-студентами, боясь нечаянного проявления своей сердечной склонности ко всему деревенскому, боясь, как бы какой джинсовый кобелёк, из тех же однокурсников, не хихикнул при всех в мой адрес: «Из деревни пишут: огород упал!», но обманываю я себя даже и наедине с самим собой, когда, например, артиста с физиономией деревенской, видя его всего-навсего на экране, я мысленно осаживаю, одёргиваю, дескать, что ты тут лыбишься, куда ты лезешь, вдруг все, кто рядом, в зале, станут присматриваться – да и заметят, что и я рожей-то как пить дать деревенский, и, главное, что смотрю на твою физиономию всё-таки ласково… Понял я, наконец, и то, почему сейчас уже обманываю себя, почему говорю себе всё это не тайно, как всегда раньше, а открыто. А говорю я открыто, и не обманываю себя, и готов с этого дня других не обманывать, выдавая себя за другого, потому что теперь, после кладбища, я готов простить. Да, потому что готов простить. Ведь обманывать себя надо лишь тогда, когда тебя обманывают, а ты видишь это и понимаешь, что простить не простишь. То есть ты уже заранее знаешь. Что стоит дать себе волю – и в тебе могут проснуться злость и даже злоба, а они ведь приведут к разладу и ссорам, так уж лучше и не рисковать, не открывать себе глаза. А вот если ты чувствуешь уверенно в своей душе изначальную настроенность на любовь, то не страшна тебе никакая правда: ни тогда, когда ты говоришь её самому себе, ни тогда, когда твои слова слышат все, ведь что бы они все ни сказали, что бы ни крикнули, как бы ни хихикнули – ты их простишь. То-то и оно, что, например, я сегодня тут, в Москве – на кладбище, в кафе, в магазине, – вспомнил вдруг про то, что меня обманывают и что я обманываю себя, так как думать об этом страшно уже не было – ведь я готов простить, потому что люблю. Любовь же это причастность.

И пока я стоял в упомянутом храме и, размышляя, смотрел перед собой, волей-неволей смотрел я на прилавок и на девушку за ним, на продавщицу в белом колпачке, говорившую с парнем, то ли с покупателем, то ли с ухажёром. Девушка из-за прилавка вышла, направилась через узкий в этом месте зал в мою сторону, встала недалеко, продолжая, однако, разговаривать с тем парнем, который теперь повернулся к ней, опершись спиной на прилавок. И я – между важными своими мыслями – догадался, что девушка-то подошла ведь именно ко мне: познакомиться ли не возражает, умолённая моим долгим вдохновенным взглядом, – но тогда чего парень смотрит, или она просто создаёт возможность заказа дефицита – и тогда, наверно, парень ей для защиты. Девушка постояла равнодушно рядом и так же равнодушно вернулась за прилавок, так что мне чуть стыдно стало – как и в кафе, где я своим гранёным стаканом ненароком шугнул безобидного москвича.

Вот и подумай, дружище, – а ты, конечно, уж думал об этом, – отчего мы такие, что любим обманывать друг друга и самих себя. Не знаю, в чём тут самый глубинный корень искать. Может, он в природном любопытстве нашем? Чрезмерном любопытстве… Любим мы душу-то раскрывать, ох любим – и ведь часто без нужды без всякой, не бережём стёклышко души своей, вечно оно в трещинах, в мусоре. Раскрыл душу-то, а зачем – и не знает, просто так раскрыл, из любопытства, дескать, чего дальше будет. Но любим мы и плевать в раскрытую-то душу – и опять же без нужды, без злобы даже, без мести, а просто из одного чистого любопытства: плюну-де я в душу-то ближнему, чего хоть будет, вот интересно. Ой, не так ли?.. Вот вспомнил тёткин-то рассказ про монастырь, последовательность его: сначала экскурс исторический, потом пошлятина обывательская, а потом уровень тех бабёнок с синяками, которые у пивных трутся. Ведь весь каскад этот на одном любопытстве: тут и желание пронюхать, какова наша эрудиция, и желание выведать, какая из частей рассказа нам более интересна, и, наконец, желание поразглядеть вблизи, как физиономия наша будет меняться, ибо, раз крайности в рассказе подобраны, то ведь обязательно в ответ на одно душа раскроется, а в ответ на другое примет в себя, в раскрытую, плевок; ведь добилась же тётка, чтобы я покраснел, посмаковала небось эту свою победку… И так во всём, друг мой, сам видишь. До того уж долюбопытствовались, что на каждом шагу впадаем в недоумение и уже рубаху на себе рвать стали: да чего же такое с нами, братцы, творится?! Да и как не содрогнуться, ибо вокруг все, как в этом, опять же, рассказе – только наоборот: сначала «детей топим», потом «могилы оцениваем», а потом «храмы спасаем» – и в прямом и в переносном смысле. А всё потому, что причастными-то, причастными-то себя боимся, или стыдимся, или забываем считать. Вот говорим: «Язык до Киева доведёт», а ведь как бы и не слышим, что речь именно о Киеве и туда надо идти именно пешком, идти – это через всю-то страну! – только для того, чтобы «находило сердце пищу», без чего никто никогда не живал. Так что случай со мной и событие во мне иначе как откровением не назовёшь. Я судьбе благодарен.

Ехали в метро на вокзал с двумя портфелями, набитыми снедью. Гриша смотрел на меня как-то бережно. Я был рад, что он взял, чего желал. И даже признателен был тому: прорвались ли бы мы на кладбище, если б он не поторопился?.. Большая тёплая сила распирала грудь. Губы сами то и дело шептали:

– Эх, Вася, Вася…

Не пугало меня и то, что обычно пугает, по крайней мере озадачивает всякого, кто редко бывает в большом городе, – не пугали люди: они, пассажиры, тут, в вагоне метро, всё так же сидели лицом друг к другу и всё так же смотрели перед собою – на обувь, на носильные вещи, на верхнюю одежду и на глаза друг друга. Я же не боялся теперь этих манекенских взглядов и некоторое время даже увлечённо следил за неграми, за юношей и девушкой, которые мне бросились в глаза цветом своей кожи: им было лет по шестнадцать; юноша, с непокрытой курчавой головой, хмурый, сунув