Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Словно окликнутые требовательно, мы пошли, приблизились, сорвали шляпы. Стояли совсем близко перед тем лицом… И оно, лицо это, говорило мне, именно мне: «Ну вот, всё ты обещал, что ничего такого со мной не будет, а оно и настало, и вон оно какое…» Я услышал, как громко скриплю зубами… Лицо, под пластиной пластиковой, было на фотографии, которую сверху уже начала точить жёлтая мокрота; держалось всё это на железных штырях, воткнутых в округлую грядку, обложенную, чтобы не развалилась, по бокам дёрном; на грядке перед фотографией стояла банка полулитровая, а в ней – грозди красной калины…

Побыли.

А за воротами всё хлестал дождь – странно, на кладбище я его не замечал, и ветер нёсся такой, что руку от шляпы нельзя было отвести; щёки и губы стали чужие; колкие струи летели навстречу, я смотрел под ноги – асфальт, в коричневых листьях, словно въевшихся в него, стал похож на гранит. Шли долго, до усталости, – почему не вернулись к метро, мне даже не подумалось, – и желание было идти ещё и ещё. Честно говоря, хотелось побыть одному, и хорошо, что Гриша молчал. Так что когда по дороге попалось кафе, то мне чуть смешно стало на то, как уважительно-боязливо стал Гриша уговаривать меня зайти пообедать, мол, с утра ни крошки, а домой вернёмся поздно вечером. Зашли, разделись, сели к окну. И я всё смотрел через мокрое, плывущее стекло – словно меня с кем-то разлучили, словно кто-то остался там, на улице. Передо мной, однако, сидел мужчина лет тридцати, задумчивый, аккуратно постриженный, в галстуке, и сразу порадовался, отметив, что, судя по виду, человек незлой. У него тарелочка была с чем-то, графинчик стоял удивительно маленький и приплюснутый, так что вина на донышке, похож был, на фоне скатерти белой, на вишнёвое блюдечко, стояла ещё рюмочка, наполненная наполовину, и вино в ней похоже было на вишнёвого цвета напёрсточек. Мужчина сидел удобно, как бы распыляя вокруг себя уют, и видно было, что уходить не собирался. Гриша, для того, видно, чтобы обжиться за столом, спросил: «Хорошее вино?» – «Знаете, приятное такое…» – ответил мужчина тоном свободным, словно беседовали уже давно. Подошла официантка, полная, накрашенная, с уродливом шрамом на голом локте, из тех, которых только пьяные прапорщики окликают девушками, стала записывать под диктовку Гриши, читавшего вслух в меню про какие-то харчо и шашлыки. «И вина», – сказал я. «Какого?» – «Да вот такого», – я кивнул на графинчик. «Сколько?» – «Да стакан», – я пожал плечами. «Двести?» – переспросила официантка. «Я же сказал, стакан!» – подосадовал я. Официантка радостно кивнула, спросила Гришу (он от вина отказался) и побежала к буфету, где у стойки сказала что-то буфетчице, и обе, улыбаясь, обратились в нашу сторону. Вино принесли. Я немного подержал стакан в руке. Выпил залпом. Посидел минуту, склонив голову. А когда поднял глаза – передо мной не было уже мужчины с графинчиком; машинально осмотревшись, я нашёл его в дальнем углу зала, где он сидел с новыми соседями и кивал на нас. А я уже смотрел в окно. Слёзы текли. Само собой говорилось:

– Эх, Вася, Вася…

Когда потом вышли на улицу, с умилением я встал под дождь и шёл, признаюсь, поначалу с непокрытой головой – яко блаженный, каковым, если на то пошло, в это время и был. Под вольным дождём, на вольном ветру шагал я по широкой улице московской и мысленно напутствовал себя самого: сохрани в душе этот день впрок и впредь сверяй по нему жизнь свою… Шёл между тем с Гришей; куда бы он ни пошёл – мне было всё равно. Вокруг становилось всё люднее. Так что я и не заметил, как вошли в большой магазин. Гриша оставил меня в сторонке, где меньше толкались, дал мне свой портфель, сказал, чтобы я подождал минут десять, а сам, мол, он займёт какую-то очередь – и пропал в толпе. Ну и простоял я час. Впрочем, пролетевший быстро. Он нужен был мне, этот час. Стоя в данном храме своеобразном, куда ежедневно направляет свои стопы современный человек, где есть, если творчески прищуриться, и свой свод, под которым, кстати, порхают в своём роде голуби библейские – воробьи, где есть и свой алтарь, иконостас и паперть, в храме этом я, обнажив голову, жарко ведь в шляпе-то, стоял с двумя портфелями и говорил с собою – одевал в слова то событие, которое сейчас во мне вершилось и начало которому было в том мгновении, когда мелькнуло меж деревьев скорбное лицо. И я говорил себе то, что мне открылось, что я к этой минуте понял. А понял я, что Гриша приехал в Москву не на кладбище Новодевичье, не на панораму Бородинскую, а в магазин за продуктами, меня же прихватив с собою, воспользовавшись моей вслух высказанной мечтой, для повады, чтоб в электричке похохотать или чтоб вот в магазине его хлопоты я облегчил, и тщательно при этом скрыв свои колбасные планы, потому что, по его обоснованной практике, они могли моё увлечение и мой порыв оскорбить и охладить; понял я и то, Гриша оттого решился звонить на кладбище, что видел мою нерешительность и моё упрямство и боялся проторчать возле ворот впустую до самой электрички, ведь, по его расчётам, надо ещё и пообедать, и до вокзала добраться, и, главное, затариться; по этой же причине он повёл меня не к станции метро, а по улице, в надежде на первый попавшийся магазин или кафе; и поэтому же он не захотел помянуть соотечественника – хоть бы за компанию пригубил! – предвидел долгую толкотню в душном магазине. Понял я и другое, более важное. Понял, что об этом – и о планах Гришиных, и о сути его поступков – обо всём этом я уже знал и раньше. Знал, потому что нетрудно было догадаться, отчего это молодой муж, недавно жаловавшийся приятелю на бедность ярославских магазинов, в беседе с тёткой, где она повествует о вещах исторических или, по крайней мере, скандальных, вдруг переводит разговор на тему о расположении столичных продовольственных магазинов. Не заметить же этого перехода я отнюдь не мог, потому как знал Гришу уже четвёртый год; знал, например, что он, с его же слов, незадолго до свадьбы ездил в городок, откуда невеста родом, бродил там по улице, где её отчий дом, заговаривал с мальчишками, предлагая им жевательную резинку, и спрашивал, не знают ли они такую-то, а если знают, то что могут о ней сказать, какова она есть. Понял я