Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

она, скрытая от солнца, так за всё лето и не просохла. Водитель, уже хлебнувший на ней когда-то, предложил сейчас, поскольку дело к вечеру, не рисковать, а начать штурм рано утром. Никто не возразил: все располагали впереди свободными днями, а главное – ведь были уже на природе.

Занялись костром. Уселись. Заметная сосредоточенность в начале пикника, причина которой была, конечно, в осадке от деревни, от свалки, от тех двух пьяных, мало-помалу преобразилась – и обернулась оживлённой беседой, настоящим диспутом. Тема его была свежая: сцена у магазина. И оказалось, что все по-разному интерпретируют её – настолько по-разному, что возник спор.

Первым вызвался объяснить ситуацию остроумный:

– Итак, мы имеем двух особ мужского пола. Оба они, без всякого сомнения, приняли по энной дозе. Пребывая в праздничном настроении, одинаково стремились его усугубить. И таким образом сошлись на пороге учреждения, где продажа спиртного отнюдь не возбраняется. Мы оказались невольными свидетелями того момента, когда они собирались перешагнуть заветный порог. А пока вели неглубокомысленный диалог…

Послушав это, самый старший, привычно прокашлявшись с критической ноткой, возразил и толковал событие так:

– Не согласен! Эти мужики односельчане, а то и родня какая-нибудь. Сошлись ещё с утра, иначе где б успели так напиться. Сидели поначалу в укромном уголке. Потом осмелели и направились в магазин, чтоб ещё добавить. И захмелели. Планов больше не было. А расставаться не хотелось. Море по колено, вот они и торчат на виду. Их беседа немудрёная, ведь они друг о друге всё знают. Языки развязаны. И выставлены напоказ характеры обоих. Который молодой – гордый. Он по привычке держится высокомерно. Второй, хотя по возрасту ему отец, наоборот – подхалимничает…

Тут в спор вступил третий, водитель; он даже немного нервничал, так как не мог скрыть своего сарказма в отношении двух предыдущих вариантов:

– И так – да не так! Мужики, точно, напозволялись лишку. И трутся возле кооператива. Ну, сцепились из-за какой-нибудь ерунды, не без этого. Старший молодого, как водится, вздумал учить уму-разуму. За грудки сгрёб – пуговицы спрыгнули. Молодой не ждал от дядьки такой дури. Руки за спину прячет – только б тот успокоился. Сам ублажает, мол, ты рубашку мою хоть не рви. А дядька гнёт своё. Кулаки крутит – рубашка трещит. Молодой уж пятится. А этот оборзел, напирает, заладил: купишь да купишь. Мол, ты, сопляк, поработай-ка с моё!..

Четвёртому нечего было, казалось, и добавить, но он помолчал значительно – и этим вызвал молчание общее, потом заговорил вдумчиво:

– Так. Старика развезло. На ногах он не держится. И вот, чтоб не свалиться, он и вцепился в молодого. Качается – и рубаху парню рвёт. Он бы и рад не рвать, и рад бы разжать кулаки – да боится упасть. Но он, бывалый человек, ещё и хитрит: не признаётся, что опьянел. И чтоб удальцом себя показать, поневоле хмурится, рычит своё глупое «купишь!». А молодому подраться – очень хочется! Но как замахнёшься на старшего? Разве что причина веская. Вот он руки и прячет, дескать, я его не трогаю, он сам на меня лезет! А сам-то грудь вперёд выставляет, мол, рви, рви больше, а я сейчас тебе устрою!..

Еле задумчивый умолк, как другие враз заговорили: первые двое набросились на него, обвиняя в том, что он усложнил ситуацию до невозможного, а третий смеялся одобрительно и в конце концов согласился, но с большим сомнением. Четвёртый свою точку зрения отстаивал – теперь уж вовсе не задумчиво. Разговор перемежался тостами и другими темами. И так они проспорили до полночи, к единому мнению не придя.

Утром поехали – и застряли.

Вытаскивали машину из одной канавы, и она тут же садилась в другую. В кабине теперь был лишь водитель. Остальные, обув болотные сапоги, надев рваные, найденными под сиденьями, голицы, брели рядом по грязи с толстыми кольями, вырубленными, чтобы подваживать, – и толкали, толкали… Перепачкались. Измучились. Страшило то, что впереди ещё, со слов водителя, километров пятнадцать. Боялись и думать, как бы не пришлось возвратиться. Поругивались. Рассуждали. Разведали дорогу дальше: а там начинались огромные лужи – непроезжаемые. Оставить же машину здесь, а самим идти пешком – вдоль грязной дороги вилась тропинка – тоже было нельзя: брошенную на несколько дней машину непременно разворуют, бензин сольют… Многоопытный водитель предложил единственный выход: кому-то сходить обратно в деревню, найти тракториста и попросить, чтоб он дотащил до места. Послали лёгкого на ногу и на язык остряка. Тот переобулся в кеды и пошагал по тропинке обратно.

Когда он вышел к деревне, ожило в нём вчерашнее впечатление… И страшно было думать, что вот эта гора, с которой разбежались дома и где навалено железо и торчат столбы-виселицы, – что это и есть самое необходимое сейчас ему и его спутникам место на земле. Словно поле жестокой брани было перед ним: внизу – всё недвижно и мертво, вверху – летят облака, деловито порхают вороны. На солнце остро пахло соляркой и мазутом, которыми была насквозь пропитана эта очередная Тугова гора, так что земля под ногами была коричнево-фиолетово-оранжевая. От этой едкой крови, истекающей из железных чудовищ, трава здесь не росла. Глядя на разорный пейзаж, не верилось, что всё это сотворено человеком. И никак уж нельзя было надеяться, что человек тут может хотя был просто сидеть или стоять – он поспешит прочь. Но – как в тех сказках, где обязательно находят того, кто нужен, и там, где ищут, – среди мёртвых механизмов имелся живой: жужжал гусеничный трактор. И в нём копался человек. Остряк подошёл к трактористу сзади – и заволновался ещё больше: опять страшно было думать, что всё зависит именно от этого человека: у него разбитые ботинки обуты на босу ногу, брюки и рубашка так промазучены, что нельзя угадать их первоначальный цвет, на нечёсаных волосах лежит мятая кепка, а руки – руки черны по локоть. И смятение наводила очевидная догадка, что эти руки вымыть дочиста сразу, например, вечером после работы, невозможно, и значит, они почти всегда – за столом и в постели, с женой и детьми. И остряку вдруг пришла совершенно необходимая, даже окрыляющая счастьем мысль, что ему, ему лично, никогда не приходилось пенять этому человеку с чёрными руками на его недостатки, на его поступки, на его неправильный образ жизни вообще, не приходилось ни где-то в газете, ни где-нибудь с трибуны, ни печатно, ни устно. А раз так, то ему, этому человеку, на него, лично на него, злиться не за что. И, осмелев,