Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

И сейчас Марфа тоже подбивала Сёму на разговор беспечный, сказала игриво:

– Какой он нынче стро-огий!..

Сёма сидел, как всегда, прямо, горделиво, но глаза его были опущены.

– Паша в больницу попал, – скупо сказал он.

Марфа помолчала. Всё было понятно обоим. Но, по ходу разговора, Сёма теперь уж обязан был рассказывать подробности. А он всё равно не оживился. И Марфа только тут оценила ту скованность в нём, которую заметила с самого начала. О весёлом разговоре больше и думать было нечего. Настроение у неё испортилось. Она спросила деловито:

– Из-за вина?

Но Сёма и не шевельнулся, подчеркнув этим фальшивость – при знании ею всех дел – вопроса её.

Марфа обиделась.

Молчание было долгим. Взаимную отчуждённость почувствовали оба. Марфа даже немного растерялась: как же она теперь тут высидит с ним – ведь он, наверно, будет ждать грибников… Сказала, чтобы не молчать:

– Они недавно ушли, так что…

Сёма поднял глаза, думая о своём, но ничего опять не сказал.

– Второй раз сегодня, – продолжала Марфа, искоса глядя на него. – С утра ходили. Вернулись. Говорят, грибов много. Надо бы, мол, ещё раз сходить. Ну и пошли. Даже не передохнули… Да и какой отдых! Придут и сразу садятся вон на крыльце да грибы перебирают.

Сёма посмотрел на крыльцо, словно ждал, что из него сейчас выйдут.

Марфа на обиду свою махнула рукой: вспомнила, с кем говорит… Какие-то они, ей-богу, особенные, эти детдомовцы: сборные, что ли, точно картинки из детских кубиков; как бы придуманные, сочинённые, словно частушки. Вот, например, вежливые они, да, но чувствуется, что не потому они вежливые, что сами по себе таковы, а потому, что так приучены воспитателями. И тут, выходит, всё та же «причуда». И вдруг она впервые подумала с радостью о том, что зять уже не работает там и не учит больше тем «причудам» детдомовцев. Ладно хоть, что зарплата была у него хорошая и теперь пенсия большая, – из-за них только и стоило теми «причудами» заниматься. Правда, к работе его она относилась с уважением не только из-за денег, но и потому ещё, что должность та делала его в деревне человеком весомым. Понимала она и то, что он иначе оценивает свой труд: детдомовцев даже за глаза называет «воспитанниками». И открыто об этом никогда не говорила. Только иногда, редко, когда, например, начинался какой-то там «съезд» и по радио с утра до вечера говорили очень длинно, Марфа бормотала себе под нос: «Ну вот, теперь и будут токовать…»

Но зато как повадно было раньше у крыльца! Из соседней деревни, где был детский дом, приходили Сёма, Паша, паренёк худенький, и девушки с ними, Тоня и Аля. Держались они ровно друг с другом, и только со слов зятя известно было, что Сёма дружит с Тоней, а Паша – с Алей (эти на том сошлись, что Аля заикалась, и Паша, серьёзный и молчаливый, подавал всем пример, как надо равнодушно относиться к недостаткам других). Они четверо потому запомнились лучше остальных, что потом, когда их «выпустили», не растеряли друг друга по разным городам, а списывались и съезжались летом, в особенный для детдома день, в день «открытия лагеря». У этой-то лавочки желали они, приходя, Марфе Клементьевне здоровья и вели свои откровенные речи. Пожив вне детдома, на воле, потёршись среди людей, окончив какие-то училища, потом ещё какие-то вузы, отслужив в армии, обзаведясь семьями, все они, детдомовцы, изменились – и не изменились. Паша стал худее, курил безбожно, волосы над ушами по привычке постригал, а чёрный чуб, поминутно падавший на глаза, зачёсывал назад худущей пятернёй. После института он работал учителем – пошёл по пути уважаемого директора, имел семью, двоих детей, но – рассказывал зять – пил запойно, и об этом они не раз толковали с глазу на глаз, для чего уходили от лавочки за двор. Девушки, повзрослев, сделались красивыми женщинами; одевались, правда, скромно, как и привыкли; обе вскоре вышли замуж. С того времени вместе, вчетвером, больше не приезжали, а когда кто наведывался – то без жены, без мужа. И с тех-то пор всё чаще прорывалась в них та самая «причудливость» – именно тогда рассказывал Сёма, как он воюет с женой из-за красок. Марфа не раз, шутя и не шутя, просила их привезти свои «половины», но они отвечали на это неожиданным молчанием. Поначалу Марфа думала, что тем молчанием намекают они на то, что их «половины» отношения к детдому не имеют и, будь они тут, не было бы непринуждённых разговоров – ведь все беседы состояли теперь из одних восторженных воспоминаний. Но и потому ещё – как догадывалась Марфа – они обидчиво замолкают, когда спрашиваешь их о жизни семейной, что думают, будто она смеётся над ними: ведь ей, пожилому опытному человеку, и так должно быть ясно, как могла сложиться и как складывается их жизнь.

Теперь Марфа говорила, не скрывая скуки:

– Подождали они вас немного и ушли, – намеренно, как слышалось в её голосе, перескочила она на «вы».

Сёма прямо вздрогнул.

– Как подождали? – он повернулся наконец к неё лицом. – Сергей Васильевич знал, что я приехал?

– Заранее он не знал, – тихо и медленно ответила Марфа, давая понять, что говорит из одолжения. – Не знал он заранее. А прохожий сказал, мужик один, который вас, видно, знает. Они как раз из лесу пришли. Сели на крыльце грибы перебирать. А по дороге идёт тот мужик и кричит. Я на улице-то была. Кричит, мол, к вам детдомовец приехал. Я тут сидела-то. Они сразу на вас и подумали… Ты ведь на автобусе приехал? – настырно спросила Марфа, опять переходя на «ты», чувствуя, что разговор всё-таки состоится.

– На автобусе, – подтвердил Сёма сосредоточенно. – На остановке машину увидел. Нашу, детдомовскую. По номеру узнал. Подошёл, поинтересовался. Водитель новый теперь. Я представился, поговорил с ним…

– Ну вот! – подхватила Марфа. – Пока ты там болтал, они и ушли. Подумали, что мужик опознался. Раз никто не идёт, так… Сергей-то, правда, говорил, мол, давай ещё подождём. А та ему: пошли да пошли. Если, дескать, вздумали идти второй раз, так надо торопиться… А то сидели они на крыльце, грибы перебирали. Так и оставили. Взяли другие корзинки и пошли. Всё равно потом перебирать – так уж всё за раз.

Глаза у Сёмы насмешливо забегали.

– Перебирали на крыльце, – проговорил он рассудительно. – А как узнали, что я приехал, так всё бросили и в лес убежали…

И он