Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

недалеко от любой из соседних деревень, но никак никем не использовался: мост провалился уже давно, а через речки обманчивые нельзя было переехать, не забуксовав. Да и как было там проявить будничную деловитость: не пилить же на дрова старые липы, не тяпать же косой мелкую травку на полянах, не выкапывать же кирпичи, еле заметно торчащие из земли на самом верху пологой горы. Разве что молодёжь, она и по брёвнышку, и прыгая с камня на камень, и даже вброд перескочила бы те речки – настолько уютно и укромно было там в летнюю пору. «Пойдём к обрыву!» – просто и понятно говорилось в деревне, и днём туда ватагой топали мальчишки – играть в войну, стрелять из самодельных луков и поджигов, а вечером, в сумерках, и компаниями, и парами, то хохоча, то распевая, то прячась друг от дружки, пробирались парни и девушки – обнимать, в задумчивой беседе, тёплые стволы, жечь маленькие костерки для отпугивания комаров, стелить пиджаки на сухую землю.

Привлекало молодых это место отсутствием лишнего глаза, манило красотою стройных лип, росших по краям тропинки, ведущей от гнилого моста на гору, околдовывало догадкой, что кто-то когда-то явно приложил здесь ко всему руку…

Бывало и для меня, и мальчишки, и юноши, место это средою, так сказать, обитания – погожими летними днями, тихими вечерами. Но не совсем беспечно вёл я себя, странное испытывал состояние: точно я тут не просто гуляю, а как бы и посещаю что-то. И в минуту компанейского азарта, в час трепетного свидания улавливал я в себе ещё и некую торжественную настроенность, привитую книгами о былом, репродукциями картин в журналах, красивой и трудной музыкой по радио. И то былое, которое в обычной жизни было для меня далёким, недоступным и даже чуждым, здесь, у обрыва, казалось милым и близким. Но тенистые липы лишь иногда осеняли меня, поэтому спустя годы вспоминаются прежде всего – увы! – не они…

Времена те, скорее, обозначил бы я, взяв одну из характерных для них примет, вот как. В детстве случалось не однажды слышать задиристые споры парней, ходивших вечерами в клуб, о том, кто сколько раз смотрел «Чапаева» – фильм этот «крутили» чуть не каждую неделю; а потом, повзрослев и тоже начав ходить в клуб, узнал я уже из первых рук, от самого́ киномеханика, что других картин часто раньше не завозили «в район», так что приходилось показывать один и то же фильм, да и сейчас, мол, иногда ещё приходится – о чём я, зритель, и сам, кстати, мог судить.

И человек этот работал тогда киномехаником, запомнился мне гораздо основательнее, чем прохладная тень под какими-то липами.

Сперва я, учась в начальных классах, знал о нём заочно от старшеклассников: слышал восторженные их пересуды о недавнем уроке, бесконечное повторение при этом одного и того же имени – Вильям Трофимыч; и очень хотел я перейти скорее в очередной класс, чтобы стать его учеником. Такое наконец свершилось: с пятого класса пение и рисование у нас начал вести Вильям Трофимович Дубинин. И сразу сделался он, что словно бы само собой разумелось, для меня, как и для всего класса, любимым учителем.

Вспоминать теперь или спрашивать кого-то, работал ли Вильям Трофимович учителем, киномехаником и завклубом поочерёдно или совмещал данные должности, и когда такое случалось, и в какой последовательности, оканчивал ли он какое-либо соответствующее учебное заведение, где, наконец, родился, когда приехал в наши края – всё это кажется мне ненужным занятием, не имеющим никакого смысла.

Потому что он в целой округе имел положение исключительное.

Строги и чётки были дикторы радио и телевиденья, оглушительны репродукторы у входа в школу и в клуб, принципиальны и зорки были учителя, инспектора и пенсионеры, но никто не мог и ничто не могло связывать по-настоящему Вильяма Трофимовича: он был причастен к делу заповедному.

В самом деле, никто другой из местной так называемой народной интеллигенции не мог играть на многих инструментах: на баяне, на гармони, на гитаре, мандолине, балалайке, на ложках, на барабане и при этом петь и приплясывать – и никто поэтому, ни завуч, ни директор школы, не вникал в проведение Вильямом Трофимовичем уроков пения. Никто не мог так, как Вильям Трофимович, рисовать, писать красками и печатать буквы и слова, используя заправски то простой карандаш, то цветной, то акварельные краски, то масляные, никто не знал даже, чем и как разводить ту краску, выдавленную из тюбиков, – и поэтому, опять же, руководство школьное не отваживалось следить за уроками рисования. Особенно недоступно было положение Вильяма Трофимовича в устроении спектаклей в клубе. Если кто-то из образованных и руководящих лиц и умел кое-как пиликать на баяне или гармошке, иногда даже петь и танцевать; если та иль иная учительница и дерзала нарисовать мелом на доске листок клёна или еловую веточку – то уж никто во всём сельсовете, и не только людей с образованием, не решился выйти на сцену клуба с бородою на резинке. Даже из учеников-старшеклассников записывались в драмкружок лишь самые смелые: ведь им тоже приходилось играть кособоких стариков, набожных старух и порой при всех целоваться – и во время репетиции, и во время самого спектакля.

Необычность поприща Вильяма Трофимовича вызывала искреннее уважение у всех: по имени-отчеству знали его даже за глаза. Считался он, безусловно, человеком особенным. Подчёркивалась эта особенность и самим им – удивляющей простотой и неусыпной, почти наивной приветливостью. Маленький, лысый, с полуседыми волосами только на затылке и висках, он повсюду ходил в клетчатом длинном пиджаке, который был ему заметно велик, в военных брюках галифе, тёмно-зелёных и таких широких, будто карманы были набиты пачками папирос «Север», которые он только и употреблял, и в офицерских, всегда начищенных до блеска, узеньких, туго обтягивающих икры, сапогах. Разве кто-нибудь посторонний, приезжий подумал бы, глядя на этого простецкого, чудно одетого человека, заходящего, к примеру, в местный магазин, что лозунг над дверями (по красной материи со знаком восклицания в конце) написан именно им, щупленьким, худым от курения человечком. Стоило бы подойти ему в том магазине к прилавку – и опять всякий посторонний продолжал бы изумляться, теперь – его речи.

– Хлеба две диковинки, – ласково говорил он, зубасто, из-за худобы, улыбаясь продавщице, которая тоже, конечно, улыбается.

Немыслимо было вообразить, чтоб человек, прикосновенный к такому исключительному занятию, доступному лишь избранным, мог отказать в чьей-то просьбе, где требовалась та исключительность: он писал лозунги для колхозной конторы, для конторы сельповской и для сельского совета за какие-то, наверно,