Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

голиком сметать с тележки мусор, раскидывать там еловые ветки, привезённые им сейчас; при этом рассказывал, что с утра, кроме ёлок, прихватил в лесу для кого-то дрова, с ними там долго буксовал, еле выехал; и он бахвалисто показал зелёной веткой на ржавую трубу двигателя:

– Сначала вонь, потом – огонь!

У крыльца волосатый уже держал обеими руками крышку над головой и всё вертелся с нею, так как тело почему-то не выносили. Рома догадался, в чём дело, и спрятался за трактор. И точно: с крыльца один из братьев махал рукой, подзывая кого-нибудь. Тракторист побежал туда. Наконец вынесли: четверо парами держали гроб на длинных полотенцах, перекинутых через плечи. В головах несли братья, в ногах – тракторист и ещё какой-то мужичонка, который, похоже, увязался сюда с волосатым, также, конечно, похмелки ради. Гроб подняли в тележку; туда залезли, вставая на тарный ящик, родители покойного, братья, кое-кто из старух. Трактор рыкнул, тронулся, но тут встал, так как перед ним топтался волосатый с крышкой, которую он опустил, для лёгкости, себе на голову. Вышла опять заминка. Волосатый нести крышку до конца, как положено, деревни по слабости отказался. Рома, как бы между прочим, отвернулся. Крышку поставили в тележку, к переднему борту. Поехали. Несколько человек зашагали ходко следом. Идти было не так далеко, через соседнюю деревню до следующей.

На кладбищенских берёзах пёстро каркали вороны, словно передразнивались. У ворот ждал один из копачей, пожилой и болтливый, живший этим занятием, а ещё грибами, рыбалкой и чисткой уборных.

– Как для себя! – гордо ответил он на вопрос к нему, готова ли могила: отчитался за полученную вперёд водку.

Рома старался не слушать бормотание этого жуткого старика, который иным поздним вечером оповещал деревню о своём существовании тем, что, идя в темноте под окнами, громко орал: «А-а-а!» – и при этом бил себя кулаком в грудь, чтобы, как объяснял, дать толчок сердцу, не умереть на дороге.

Церковь, посреди кладбища, напомнила Роме одно давнишнее мальчишеское впечатление. На его памяти она всегда была без куполов, с пустыми окнами и дверями; внутренность же кое-где сохранила линии, цвета, фигуры, лики, глаза; и не все глаза были выцарапаны – не до всего же может дотянуться человек. Вот и подумалось тогда, давно, что глаза на ликах никогда не моргали и никогда не моргнут, потому что может вдруг так случиться, что люди, живые моргающие люди, моргнут одновременно – и окажутся, пусть на какой-то миг, все, в целом мире, с закрытыми глазами; и глазам на фресках надо быть открытыми всегда: кто-то ведь должен непрерывно бодрствовать.

Гроб снимали с тележки. Рома, смотревший на церковь, зазевался и, оказавшись рядом, невольно стал помогать, придерживая сбоку, стараясь не смотреть на покойника. В руке у Ромы были перчатки, но не ему предстояло нести, и он сунул их в карман куртки. Гроб был уже на полотенцах, сбоку держать было незачем, но и отойти стало уже неловко, и Рома взялся поддерживать гроб в самом тяжёлом месте, в головах, только для вида. Перенесли через дорогу, через мост у ворот, пошли по тропинке на кладбище. И тут встали. Бормотун многословно объяснил, что по этой тропинке, намятой сегодня, до могилы не дойти, так уж тесны в том месте ограды. Гроб всё держали, часто поправляя полотенца, чтоб они не резали плечи. У Ромы руки под гробом озябли; он подумал с нетерпением: сколько же можно, бестолковые, трепаться… Выход был один: идти напрямую, по снегу, на ходу ища между могилами дорогу. Бормотун повёл. Передние, волосатый с приятелем, охотно повернули в сторону и пошли чуть не по колено в снегу; за ними, не очень охотно, подались братья. Ботинки у Ромы сразу набились снегом, штанины брюк задрались, обожгло голые икры. Он наметил дойти лишь до ограды и вернуться…

Но тут испытал ужас.

Едва двое передних втиснулись между первыми же оградами и стали кое-как продвигаться, прижимаясь животами к гробу, как сразу оказалось, что другим двоим, державшим гроб в широком месте, здесь не пройти. И они опустили полотенце.

Гроб с телом очутился на руках одного Ромы.

Он сначала даже не поверил в это, бешено смекал, что держать придётся лишь мгновение, что с ним, в конце концов, шутят… Передние дёрнули. Он, с гробом, шагнул. Ноги под снегом запнулись, и он упал бы, если б не упёрся в гроб грудью. Озябшие ладони поползли внизу по доскам в стороны. Он заскрипел зубами. Двое передних, словно стараясь отнять у него гроб, тянули вперёд рывками. И он поневоле делал шаг за шагом. Братья спорили где-то сзади, но никак не могли под стать. Передние, обходя очередную ограду, поворачивали. Он, топчась на месте, поддал коленом под гроб, обхватил его сверху в охапку, сцепил под ним пальцы. Исцарапанный череп и бумажка с крестиками были перед самыми глазами. Передние всё тянули, всё рвали. Он шагал, оступаясь, широко ставя ноги. Пальцы у него стали расцепляться. Закричать он даже и не думал – на это ушли бы все силы. Впереди махал руками и бормотал один… Пыхтели и дёргали двое… Рук он уже не чувствовал. Расцепились ли пальцы, не знал. Каждый миг он зримо видел, как тело, в сером костюме и с волосатой грудью, опрокидывается в снег. И он беспрерывно переживал этот миг. Гроб падал и падал – но плыл и плыл над снегом… Мелькнула куча земли, яма, два лома поперёк её, гроб, стоящий-таки над холодной глубиной…

Рома отошёл в сторону и заплакал.

…И вот сейчас, в автобусе, глаза у него так же туманились; потребность отозваться, откликнуться кому-нибудь на что-нибудь беспокойно шевелилась в нём, откликнуться на любой взгляд, голос, на любое слово, обращённое к нему или даже не к нему; и ещё желание оказаться слабым, ранимым, доступным томило его, – хотелось ему этого, как вчера, когда, уже за столом, он выслушивал стоя, держа стопку, складную речь, когда потом наливал себе и другим, выпивал, подавал закуску и когда, ещё позже, одевался, обменивался в неразберихе с кем-то шапками и выходил на улицу вместе со всеми.

Ярославль, 27–28 января 1991

Свято место

То был не лес, не роща, не парк – там на покатой горе вокруг ровных полян росли высокие липы, две мелкие речки, сливаясь, обегали гору с полянами и липами почти со всех сторон, и в одной речке торчали брёвна, оставшиеся от моста, а другая ворковала внизу крутого, поросшего кустами обрыва. Уголок этот местности был