Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

рубли и заголовки в стенгазетах для той или другой учительницы просто за спасибо. Но при этом всегда и заработок, и благодарность выглядели со стороны всего лишь извинениями за беспокойство.

Входил он в класс, уже улыбаясь, со всегдашним приветствием:

– Здравствуйте, ребятишки!

И ответом ему, кроме вставания, были неудержимые возгласы с мест.

Урок состоял, можно сказать, из взаимного рассматривания учителем и классом друг друга и выражения нескрываемого удовольствия от этого: улыбка, обнажавшая большие зубы, не сходила с худого морщинистого лица, и не редел всеобщий смех. Ну и конечно, не прекращалось общение. И поминутно проявлялась та особенная роль Вильяма Трофимовича: в каждой ситуации, где хоть чуть ставилось под сомнение его исключительное первенство в известной области, он быстро и удачно брал верх. Если, например, ученики, под влиянием предыдущего урока, повторяли ту формулу, сказанную им учителем в интересах усвоения его предмета, – или что «каждый охотник желает знать, где сидят фазаны», или о трубке уважаемого Ивана Романовича, или про «фенолфталеиновый», который «от щёлочи малиновый», или о пифагоровых штанах, или про чертенят, «чертили чёрными чернилами чертёж», – то и тут Вильям Трофимович, выслушав замысловатую тираду и одобрительно улыбнувшись, тут же скороговоркой парировал:

– Гришка – гад – гони гребёнку – гниды – гады – голову – грызут!..

И победа его была несомненная: неделями потом по всей школе повторяли ту фразу, а запоминали её, разумеется, на всю жизнь…

На уроках пения, впрочем, иногда пели. Это не мешало общению, а, напротив, оживляло его.

– Мандолина – чуть не матерное слово-то, верно?

Учились дирижировать, стоя и напевая, и с первого же раза у всех это хорошо получалось – черчение в воздухе рукой треугольника, только девчонкам при этом рекомендовалось оттопыривать мизинчик.

Иногда ученики просили Вильяма Трофимовича «просто сыграть», и он брал гитару, ставил её на учительский стол, бойко играл плясовую, распевая о том, как

белая корова

забодала чёрную!

А в конце игры он всегда складно и весело барабанил пальцами рядом со струнами.

Но иной раз он разговаривался о чём-нибудь постороннем и, слово за́ слово, рассказывал целую историю – сколько он их знал!

На уроках рисования возможность общения была ограничена; молчание же в присутствие Вильяма Трофимовича было странно, и кто-либо из учеников откровенно это выражал: «Вильям Трофимович, сказочку!» И он, не мешая рисовать и не торопя с этим, рассказывал и рассказывал…

Так что ничего не было удивительного в том, что на уроках столь покладистого учителя надолго переставал громыхать смех. Надоедало ученикам для проверки музыкального слуха угадывать, отвернувшись на парте, струну какого инструмента из разложенных на столе (гитары, мандолины или балалайки) щипал Вильям Трофимович, – и ему, как бы между прочим, вспоминались другие струнные инструменты:

– Я виртуоз в игре на скрипке.

Жаль, что скрипки в школе не водилось.

Рисовали ученики, как предлагал Вильям Трофимович, подчас то, что сам он поведал, – иллюстрации, например, к его новому устному рассказу, если б, случись такое, он был напечатан в книге. А Вильям Трофимович между тем, развивая тему, говорил, что лишь теперь пишет, по просьбе завуча, юмористические стишки в школьную стенгазету, а когда-то писал стихи «настоящие», в общих тетрадях, и однажды показывал их «живому поэту». Только вот, к сожалению, тетради те потерялись. Но, дескать, с тех пор складное слово само у него слагается:

– Мчится тройка в один лошадь!..

Просили Вильяма Трофимовича провести урок-другой немецкого языка вместо заболевшей учительницы – и он рассказывал, что во время войны был разведчиком, знал все приёмы борьбы и, главное, в совершенстве владел немецким языком; но к сегодняшнему дню, за столько лет, забыл его.

О доме, где жил Вильям Трофимович с семьёй, ходили, само собой, слухи невероятные: говорили, что даже печка у него разукрашена в виде картины какой-то…

По праздникам выступал, конечно, Вильям Трофимович на сцене местного клуба: играл на балалайке и ложках или аккомпанировал девчатам, голосившим и «Рябину кудрявую», и торопливую, в то время модную, песню про то, что, мол, «снится мне: я на Луне».

Но настоящим торжеством Вильяма Трофимовича были инсценировки и спектакли, в которых он сам участвовал. Появлялась на сцене зимняя шапка, у которой одно ухо висело вниз, а другое было загнуто кверху, борода из пакли на резинке; старенькое демисезонное пальто выворачивалось наизнанку; кроме того, Вильям Трофимович зачастую ходил по сцене босиком. Не однажды «прокручивалась» одна инсценировка, поставленная по рассказу классика про ведьму, вызывавшая наибольший восторг зрителей. В ней с Вильямом Трофимовичем участвовали ещё девица, засидевшаяся в девках библиотекарша клубная, и рослый великовозрастный школьник. Сюжет был такой: молодуха-жена недолюбливала неказистого мужа, заглядывала на проезжих, а муж корил её за это. На сцене стоял непокрытый письменный стол с керосиновой лампой, чадящей, без стекла; у стола была табуретка, и ещё несколько табуреток были составлены вместе, накрыты красным бархатом от старого занавеса и образовывали то, на чём полагалось будто бы спать. Вся инсценировка состояла в том, что Вильям Трофимович, бородатый, босой и лысый, метался по сцене и выговаривал переодетой в сарафан библиотекарше, скованно сидевшей у стола и лишь иногда дерзко-напуганно отвечавшей ему. Поругав её, Вильям Трофимович ложился на приготовленные для него табуретки, потом опять вскакивал браниться, только и всего. Но зато как он ложился!.. На плечи Вильяму Трофимовичу была накинута жёлтая, с кистями, скатерть со стола из гримёрной, из-под которой мелькали его голые ступни. Выговорив библиотекарше, Вильям Трофимович отходил на сцене в сторону, разбегался – и со всего маху кидался на гремящие табуретки; летел «рыбкой», как с похвалой говорили об этом в зале мальчишки. Грохнувшись, Вильям Трофимович закутывался с головою в скатерть – и всем смотревшим казалось, что не приближение сна изображает он, а взаправду корчится от боли. Но проходила минута-другая, и Вильям Трофимович вскакивал, бранился, разбегался, бросался на табуретки… И каждый раз, когда он принимался ругаться, в зале, затаив дыхание, только и ждали: бросился бы ещё!.. В конце был эпизод с пощёчиной, который и венчал всю инсценировку. Как многократно было отработано на репетициях, Вильям Трофимович незаметно высвобождал руки под скатертью и держал их там наготове. Библиотекарша размахивалась рукой и резко подносила её к самому лицу Вильяма Трофимовича – а он в этот миг хлопал под скатертью в ладоши. Тут же начинали бить в ладоши и зрители.

Таким был он, Вильям Трофимович Дубинин, в своём ремесле, открытом, наглядном, как развёрнутый, написанный им, транспарант, как сцена с разведённым занавесом, как его собственная широкая улыбка, – и