Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

– Да нет, – занервничала Марфа. – Думали, говорю, что мужик опознался. Ты ведь редко бываешь. Ну, они и не стали ждать. И ушли…

Сёма, прерывая Марфу, непоседливо встал, собираясь, похоже было, уходить. Вдруг замер как-то скованно, словно пронзённый болью в пояснице. И медленно сел.

– А я вот зачем пришёл! – громко и церемонно сказал он, будто появился только что.

Громкий голос его так удивил Марфу, что она оглянулась по сторонам – нет ли рядом ещё кого-нибудь.

– Я специально для этого сюда и приехал. Чтобы кое-что сказать. В глаза Сергею Васильевичу. – Говорил он громко, подаваясь всем телом вперёд и бегающим взглядом осматривая крыльцо.

Марфа, следя за ним, тоже посмотрела на своё крыльцо.

– Я вчера был у Паши в больнице, – не снижая голоса, говорил Сёма. – И дал слово съездить сюда. Если бы Сергей Васильевич был здесь, я бы сказал ему. Сказал бы про Пашу. Сказал бы ещё, что Тоня с мужем развелась. Что Аля тоже давно с мужем не живёт, хотя и не разведены. И вообще. Я бы спросил Сергея Васильевича. В первый и в последний раз. Если бы он был, конечно, здесь!.. Спрашиваю вас. Спрашиваю от имени всех воспитанников. Ответьте: зачем вы нас так воспитали? Ведь мы вышли в жизнь – а она совсем другая. И нам теперь трудно.

Сёма опять встал и сразу сел.

А Марфу громкий голос его больше не смущал. Она была спокойна и грустно смотрела на него.

– Влете-ело директору… – проговорила вкрадчиво. И прибавила громко, подражая Сёме: – А не будешь разной ерунде деток учить!

– Вот именно! – не замечая иронии, выпалил Сёма.

Марфа долго смотрела на него. Потом спросила:

– Ну, все твои слова?

– Все! – Сёма встал.

Марфа ещё помолчала, потом продолжила:

– А вы вот сядьте-ка. А я вам про Сергея Васильевича расскажу.

Сёма испуганно посмотрел на крыльцо, сел.

Марфа стала строгой, заговорила:

– Я его ведь мальчишкой помню. Вот этаким. Как сейчас вижу. Сама была ещё девка. Идёт Серёжка вдоль деревни. По дороге по пыльной. Карапуз босой, в одной рубашонке. И тянет он за собой вожжи. Держит за кольцо. А вожжи-то дли-инные. Другой конец сзади далеко-о. И колечко на том конце пыль взбивает. Вроде как дымочек бежит по дороге сам по себе. Подходит Серёжка к дому. К этому самому. Как сейчас вижу. Подымается на крыльцо. Вот на это. Только теперь оно новое. Но такое же. Подымается, а вожжи не выпускает, жалко ему их. Идёт он в коридор, в прихожую. А вожжи дли-инные. Всё за ним ползут и ползут. В доме как раз обедали. Вокруг стола народ. Серёжка без разговоров на лавку залезает и по-за спинами у всех топает вперёд, к деду Михаилу. А вожжи-то всё ползут за ним. И колечко на другом конце уж на крыльцо забегает и по ступенькам – бряк, бряк, бряк!..

Марфа замолчала вызывающе.

Сёма несколько мгновений сидел прямо, истуканом. Потом согнулся по-стариковски, склонился к земле.

– Надо мне уходить, – проговорил он, играя желваками. И видно было, что он понимает: отговаривать его не будут.

Марфа наклонилась к нему, спросила просто:

– А на крыльцо-то хочется заглянуть?..

– Да, хочется! – непринуждённо ответил Сёма с той интонацией, с какой обычно признавался в своих чувствах.

– Так и загляни, – пожала плечами Марфа.

Сёма встал:

– Что же. Семь бед – один ответ.

Он широко и быстро улыбнулся.

Перешёл двор до крыльца, остановился перед дверью, взялся за ручку, вздохнул. И рывком распахнул дверь.

Марфа спросила жёстко:

– Ну, есть кто?

Перед Сёмой на крыльце была скамейка и табуретка, две корзины с грибами, эмалированный таз с грудкой грибов, кастрюли, вёдра; пол был усыпан листьями, кисточками еловыми, мелкими сучками; пахло лесом, осень…

Сёма – он стоял, всё держась за дверную ручку, опустив голову, закрыв глаза, – отозвался на вопрос Марфы:

– Есть. Колечко…

Марфа на лавочке засмеялась, спросила шёпотом:

– Что, брякает?..

– Брякает!

Милюшино, 14–15 сентября 1990

Ноша

Долог, как ожидание, и скор, как окрик, был вчерашний день.

Напоследок мелькнули знакомо, за окном автобуса, сначала школа, потом, в другой деревне, кладбище – и в черёдности этой привычной сквозила сейчас для Ромы роковая значительность.

Но легко теперь было ему, словно ребёнку; будто вернулся он из какой-то чужой страны, где пробыл, заколдованный, несколько лет…

Заговорён же он был когда-то, ещё школьником, одной-единственной фразой, услышанной им невзначай в разговоре между учителями: «Рома всю восьмилетку Гену тащил». Он тогда прямо остолбенел: да ведь и в самом деле!.. Бегали двое мальчишек-сверстников от деревни к деревне, оба босые, оба в штанишках на помочах, оба лысые; ходили потом в один класс, сидели рядом, после уроков скрипели на пару перьями в своих тетрадях, часто дома у одного из них, – и оказалось, что это совсем не так. Оказалось, что не два мальчугана, неразлучные с детства, сидят-толкаются за партой или галдят у стола в прихожей – а кто-то кого-то «тащит». Ну а разве иначе? Едва пошли они в школу, сразу и открылось, что один – «способный», другой – «отстающий». Если Гену на второй год и не оставляли, так только потому, что родители слёзно просили не отрывать его от дружка, от Ромы, что братья старшие, бывшие здешние выпускники, стали в городе людьми «настоящими», приезжали сюда, одетые «прилично». От класса к классу между тем становилось яснее, что Гена не простой «отстающий», а, по всему, ни с чем пирожок. Каждое сочинение Гены, каждый ответ на любом уроке стали целыми событиями для всей школы, а для его класса – желанными. Вызывали Гену на уроке истории к доске, велели рассказать, например, про опричников. Он молчит. Учитель помогает: «Ну, расскажи хоть, как они выглядели. В чём они были?» – «В шубах…» – «На чём они были?» – «На меху…» Учитель доверительно оглядывал класс, полный грома, и лишь после этого ставил законную двойку. У Ромы были, конечно, и другие приятели; играли они по оврагам в мушкетёров, катали уже на велосипедах девчонок. Гена же всё свободное время проводил дома в работе, если ему не удавалось скрыться от отца за баней для любимого занятия – стремительного вращения в пальцах авторучки, которую, всегда накачанную, он повсюду носил с собой. Отец был с ним хмур, ещё гуще дымил своими папиросами, дышал болезненно-шумно. Считалось, что от курения он задыхается, но задыхался он уже давным-давно. Одно время Рома и Гена встречались только за