Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

тащат – лишь бы в тепло. Неделя мигом пролетела. Не помнит, как и курам выносил, – ведро-то пустое. На улицу ни разу носа не показал, видел только в окно рассеянно, что снег валом валит. И вот завтра Галина возвращается! Господи, хоть бы утром сил набраться и воды натаскать, побриться…

Тимофей Иванович тянется через стол к племяннику, трясёт седыми клоками, хрипит:

– Мне Рокоссовский лично руку жал! Вот эту самую руку!

Саша смеётся, тоже повеселел, ногой всё качает и даже стал напевать: «Налей, дружо-ок, по чарочке, по нашей фронто-вой!..» Но, пожалуй, надо сесть на стул, а то расшибёшься об печку. А на столе-то какой бардак! Ну, Галина приедет – засучит рукава; в первый раз, что ли… Боже ты мой, какая она была из себя молодая! Кажется, всю жизнь, с пелёнок, на неё глядел; не помнит себя, чтобы она не была на глазах. Из одной деревни и в одном классе учились. И ничего особенного между ними до поры не было. Вдруг в одно лето взял он моду солнечными вечерами осколком зеркала зайчиков пускать в окна её дома. И хозяйка-мать не ругалась. После семилетки подался он в райцентр – в аэроклуб, конечно! Она же осталась десятилетку, учреждённую в новинку, оканчивать. И – война. Переписывались по-дружески и редко – по году не было от него вестей. Однако вернулся. Вернулся – а двое братьев старших погибли, а мать так в больнице и умерла, неизвестно где похоронена, а отец умер ещё до войны, а дома своего, по бедности, вовсе не было: мать работала техничкой в школе, так и комната выделялась ей там. Вот и пошёл он, с чемоданчиком, к тому дому, в окно которого пускал когда-то зайчиков. Постучал. Открыла мать Галины. Самой её не было. Она как в войну окончила курсы немецкого языка, так до сих пор, оказалось, работала учительницей в местной школе. Он и говорит хозяйке: «Пустите меня хоть переночевать…» С этого всё и закрутилось. Расписываться ходили в город за тридцать километров, пешком; на свадьбе хотелось выглядеть понарядней – по деревне бегал, галстук у кого-нибудь искал… Дом срубил новый; дочка родилась, потом – сын…

Тимофей Иванович дрожащими руками пытается прикурить давно выкуренную папиросу, швыряет её в сердцах на пол, тыльными сторонами ладоней размазывает по щекам слёзы и шепчет сорванным осевшим голосом:

– Да меня Рокоссовский в уста целовал!..

Потом – чувствует – уже лежит на постели, опять под одеялами. На кухне горит свет; Саша разве там? Он, что ли, нёс его до кровати? Да – соображает – ведь он говорил, что будет караулить до утра; потом уйдёт, надо ему ехать; а ты, сказал, как проснёшься, чайник ставь – и выгульвайся…

Но из «штопора» Тимофей Иванович к приезду Галины Ивановны так и не выйдет. Она, ещё подходя к дому, почует неладное; дорожка не разгребена, и до крыльца по снегу ведут глубокие и утоптанные ямы-следы: те, кто ходил туда-сюда, прилежно в них ступали. Дом окажется незапертым. Её, открывшую дверь из коридора в прихожую, обдаст духом нежилым: холодом прокуренных нетопленых комнат. Кинется она, роняя сумку, в переднюю и увидит в полумраке, так как окна занавешены, мужа, скорнувшегося под шубой на диване, мучительно спящего. Обречённо возвратится она в прихожую, снимет пальто. И на кухне обнаружит спящего за столом человека в фуфайке, шофёра одного, известного пьянчужку, а под столом, у ног его, – рыжую собаку, которая, положив морду на непочатый пирог, с удивлением поведёт на неё тёмными пуговками бровей.

Ярославль, 1990

Колечко на вожжах

Опять всё по-прежнему: в деревню пришёл человек… ну и так далее. Опять, значит, кто-то куда-то явился – и это стало целым событием, то есть фактом, выходящим из будничного ряда людского бытования. Долгим или кратким было пребывание того явившегося, громкое иль тихое получилось событие, а люди, оглянувшись потом, всегда вспомнят, среди однообразной своей каждодневности, и выделят, не замечая этого выбора, именно тот день или ту ночь, когда в их жизнь постучался он – кого ждали или не ждали. Но справедлив этот выбор: чего, в самом деле, рассказывать односельчанину о вчерашнем дожде? – мочил он его точно так же; другое дело – поведать о недавнем госте. И об этом – как кто-то куда-то явился, – больше всего и беседуют люди друг с другом: бабушка с внучкой, соседка с соседкой, проповедник с паствой, попутчик с попутчиком; рассказывают о тех явлениях и простыми речами, и сказкой, притчей, песней. И даже те люди, которым любо говорить словом писаным, даже и они, затворившись в тишине и одиночестве своём, казалось бы, для другого – чтобы без смущения изливать свою душу, – и они тоже обнаруживают, однако, в душах-то своих искренних (как и все, того не замечая) всё ту же извечную исключительную ситуацию: как некая жизнь текла неким своим чередом и как вдруг появился некто, – что и даёт тем пишущим людям закваску и оправдание для всего дальнейшего повествования. И вот на страницах книг несутся вскачь тройки, мча деловых или беспечных седоков; вот бредут с посохами ходатаи, нищие и паломники; вот тоскуют в поездах возвращающиеся солдаты; вот идут, едут, плывут, летят многие и многие обитатели книг – ибо всем им, уподобленным людям живым, предстоит, где-то на ближайшей странице, куда-то явиться – и тем самым, как и в жизни, породить событие, историю важную или пустяковую…

В той же деревне, в Ба́бине, пришедший, молодой мужчина, пробыл во дворе у дома Серовых всего-навсего полчаса.

Потом он ушёл, чтобы никогда больше здесь не появляться.

Событие это пришлось на дни поры осенней, страдной – и для Серовых, конечно, тоже. Только убрали они картошку, отмаялись, всё дожди мешали, – а тут грибы пошли. Через плечо на ремне иль верёвке из лесу притащат – и снова нет передышки: разбирают, варят, солят; на улице теплынь, а они печь топят, ведь надо и сушить, набивать мешочки матерчатые на зиму.

Встречен он был старухой, сидевшей на лавочке против крыльца.

– Здравствуйте, Марфа Клементьевна, – внятно и почтительно сказал он.

– Здравствуй, Сёма, здравствуй! – охотно ответила та, довольная, что теперь ей во дворе не скучать.

И они – сразу многое вспомнив – улыбнулись друг другу.

– А Сергей Васильевич?.. – недоумённо спросил гость, словно тот, о ком он говорил, только что был тут же.

– А его нету, – машинально ответила Марфа. – Они по грибы ушли.

Возникла мимолётная заминка, которую, если она в начале разговора,