Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

партой. И вдруг Гена зачастил к Роме домой – делать уроки вместе; посылал его, конечно, отец. Весело друзья в прихожей поругивались: один не рад, что Рома рвётся на улицу, ведь тогда ему надо будет возвращаться в строгий дом; другой досадует, что Гена списывает с его тетради медленно, будто нарочно. Зато Гене разрешили восьмой класс «досидеть» до конца, и хотя об экзаменах для него речи не было, обещали дать справку, что школу он «посещал». Тогда-то, в конце учебного года, и услышал Рома тот «взрослый» разговор учителей. И тогда, в одну минуту, словно и впрямь перенёсся он в некую страну, где было всё то же, что и всегда, но где теперь всё, что ни есть вокруг, нагло орало ему: да, да, и никто тебя не спросил, хочешь ли ты!.. А ведь начался тот коварный день, наверно, как обычно; была солнечная, по той майской поре, теплынь; шёл он в школу впервые, быть может, за всю весну без кепки; перескакивал, в начищенных ботинках, через лужи, держал под мышкой новую папку; чувствовал во всём теле нетерпение юности, он, самый рослый, самый сильный в классе; ждали его там, само собой, друзья, новости, толкотня, смех; и густо пахло, конечно, берёзой и тополем, холодил непокрытую голову утренний, ещё не прогретый, ветерок…

Те случайно услышанные слова он вроде бы и не запоминал, но с того времени стал считать нужным постоянно давать всем о себе что-то понимать, а что – и сам хорошенько не знал; точно бы вымазал, как случалось, чернилами лицо, но посмеяться над собой со всеми вместе не пожелал… И неожиданно скомкалось окончание занятий, спутались мечта и прихоть, гордость и бахвальство; а в день последнего экзамена им затеяна была из-за какой-то чепухи драка, вышел большой скандал, ему бы извиниться – но он заявил, что в девятый класс и не собирался. И потому, может быть, что уезжать в город ему предстояло без особого желания, на интерес родителей к его планам он отвечал с непонятным ему самому вздорным гневом, пеняя им на их настырность. Поступив в техникум, дома бывал редко, так как учиться было поначалу трудно. Да и что в деревне делать? Оттуда получал он изредка письма: с сообщениями о здоровье, с вопросами о здоровье. Из письма же узнал он и о том, что Гену, ставшего убегать из дому и в последний раз чуть не замёрзшего, свезли в психбольницу. Так что по-прежнему грустная и нескладная была там жизнь…

Позавчера же вечером ехал он на выходной спокойным, довольным собой – что ему, ведь он теперь четверокурсник.

Шёл от остановки и ещё издалека видел: дома свет не горит. На двери крыльца висел замок; пришлось шарить в потайном месте на дворе, искать ключ. Но только в прихожей включил свет, тут же пришли родители, в фуфайках, в валенках. Заговорили они как-то уклончиво: что его сегодня ждали, что домой сейчас торопились, и, немного помолчав, как бы вместо него задав себе вопрос, добавили сдержанно:

– Гену привезли… Мы глядеть ходили. Понял, какого Гену-то?.. Вернули отцу с матерью. Сказали им, мол, сам он помер. А эти не верят, дескать, стукнули его тамо, в больнице-то, какой-нибудь тубареткой.

И родители бодро раздевались; какая-то обновлённость была на их лицах, в их голосе, движениях.

Разделся и Рома; еле заставил себя перед ужином помыть руки; ничего почти не ел; лёг на диван возле включённого телевизора, закрыл глаза. Угораздило же его нынче приехать…

Родители, зная, что ему, хоть он и молчит, должно быть интересно случившееся, говорили без умолку: что привезли тело в гробу, что голова острижена наголо и видна-таки на ней царапина, что хоронить будут завтра и что надо им всем идти провожать.

На другой день, ближе к полудню, пошли.

За ночь выпал такой большой снег, что пышные сугробы казались нечаянным богатством. Белые подушки лежали на поленницах, на колодце, на каждом столбе огорода. Снег и теперь валился, медленный, редкий, неслышный. Было волнующе тихо. Дышалось чисто. Хотелось проснуться ещё ощутимее.

У крыльца стояла крышка гроба, розовая с чёрным, видная любому с дороги. У дверей было несколько старух. Не здоровались. На крыльце курили и негромко спорили двое солидных мужчин, братья покойного. В прихожей пахло чужим остывшим жильём. Хозяин, очень худой, с бороздами на щеках, стоял, в спортивном свитере, загораживая дверь в переднюю, загнанно-часто подымал плечи, чтобы, казалось, легче было вдыхать. С кухни вышла хозяйка, маленькая, чрезмерно курносая, вытирая руки о подол. Оба они стояли в каком-то ожидании, точно просили не судить их строго. Хозяйка буркнула мужу:

– Пусти людей-то, чёрт этакой!

И тот шарахнулся в сторону, пропуская.

В пустой передней было холоднее, чем на улице, где валил снег. Тело, накрытое до пояса простынёю, было в сером дешёвом костюме, очень измятом, в расстёгнутой рубашке, и чёрные курчавые волосы виднелись на белой груди. Голова была коротко острижена, на лбу лежала полоска бумажная с какими-то буковками, крестиками. Лицо, из-за слегка поднятых бровей, имело выражение удивления и догадки.

Рома досадовал, понимая, что ему следует постоять тут подольше.

Рядом кто-то заговорил. Это была только что вошедшая пара, известная всей округе, нерасписанная, бездетная, имевшая деньги от случая к случаю, сейчас, похоже, уже выпившая. Он, волосатый, беззубый, стоя у гроба, сказал хозяину:

– А ведь он у тебя, слышь, из пачки папиросы для меня таскал.

Она посмотрела на сожителя укоризненно, сказала с расстановкой:

– Какой же ты некультурный!

Когда Рома выходил через прихожую, что-то шумно завозилось под ногами. Он струсил. А это был котёнок, серый и пушистый, как комок чёсаной шерсти, с глазами голубыми, ошалелыми; и поскакал он, гоня бумажку, в переднюю под гроб.

На улице мялись те же старухи. Они обернулись к Роме, говоря о нём. И он отошёл в сторону, чтоб не отвечать на вопросы, которые бы ему задали от нечего делать.

Редкий снег падал и падал. И хотелось думать, что это не временные осадки, а обыкновенное состояние природы. Всё вокруг было сплошным белым, без теней, пространством, где нет снега, который лежит далеко, и нет такого, который близко, весь снег был как на детском плоском рисунке…

Подъехал «Беларусь» с тележкой, выпрыгнул из него тракторист, местный драчун, поспевавший везде и всюду, без шапки, в распахнутой фуфайке. Рома видел его последний раз летом на свадьбе родственника: там он, из-за духоты в тесном доме, сидел за столом в одной майке. Оказалось, что сейчас только его и ждали. Он, зная всякое дело, начал