Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Вероятно ли, но при всей такой популярности и при такой лёгкости в общении Вильям Трофимович не был человеком вездесущим. Открытие этого обстоятельства выпало на ту пору, когда я уже не учился в школе и давно не участвовал в клубном драмкружке. Однажды я хлопотал перед свадьбой своего друга и подыскивал баяниста для застолья. В первую очередь, конечно, я подумал о Вильяме Трофимовиче – и получил от него отказ. Спохватившись, я тут же вспомнил, что Вильям Трофимович совершенно не выпивает, и это извинило тогда его в моих глазах. Но всё-таки мне почти с обидой подумалось: а почему он не выпивает?.. Поневоле я стал выискивать в нём хоть какие-то недостатки, однако ничего отрицательного найти не мог. Не смущало меня и то, что некоторые пожилые, из ветеранов, – на что я лишь теперь обратил внимание – иногда почему-то дуются на Вильяма Трофимовича, говорят вполголоса, будто бы он никогда не воевал, правда, добавляют при этом «наверно», обзывают его с какой-то бессильной досадой Вильямкой. Не смущало и то, что он, Вильям Трофимович, не только с местными мужиками, ветеранами и не ветеранами, избегал общаться запанибрата, но сторонился компаний даже на работе, в коллективе, не был в дружеских отношениях ни с кем из коллег. И когда, например, в день учителя педагоги не спешили расходиться после уроков по домам, а доставали из портфелей закуску, Вильям Трофимович, с улыбкой ещё раз всех поздравив, понимающе кивал и пятился к двери. Учителя чокались, спорили и то перебирали, как водится, косточки отсутствующим, то запевали: «Дай на ма-аленькую… На большую не давай, а на маленькую дай!..» – но Вильяма Трофимовича если и вспоминали, то без обиды и для того разве, чтоб не забыть обратиться к нему завтра с просьбой что-то нарисовать.

И только совсем недавно я, взрослый человек, заметил, что раньше мне в фамилии Вильяма Трофимовича всегда слышалось слово «дуб», а не какое-то другое, которое просится, может быть, на язык больше. Объяснение этому я нашёл просто: ведь уж в самом названии того дерева ухо улавливает нечто заповедное, несказанное, поэтичное – а это всё как раз свойственно тому делу, к которому Вильям Трофимович был причастен. Зато нелегко было мне ответить самому себе, почему, вспоминая о Вильяме Трофимовиче, вспоминая так точно и живо, я ничего от этого не беру для своей жизни…

А для жизни надо чем-то дышать. Вот почувствовал потребность оживить в себе память о том гористом месте, где растут вековые липы, – а она, память, и притом без всякого колебания, подсунула мне совсем другое. Да и мало бы мне было вспомнить только об играх и свиданиях под теми липами… Странно, очень странно то, что я ведь всегда, и мальчишкой, и юношей, знал, что там когда-то была усадьба, что в том месте, где заросшие кирпичи, стоял двухэтажный дом, что жила в нём помещица, последняя его хозяйка, а потом спешно уехала отсюда за границу… Знал – и как бы не знал.

И только через много лет после окончания школы, когда я даже забыл, как звали всех моих, часто менявшихся, учителей литературы, однажды, изумлённо глядя на деревья, растущие рядами, проговорил невольно вслух: да ведь это – аллея! Как в Ясной Поляне…

Недавно я пошёл туда с целью новой: чтобы снова увидеть затенённую тропинку вдоль толстых деревьев и уже по-настоящему предаться тому торжественному настроению, которое раньше я испытывал лишь мимолётно. Но там было уже угрюмое запустение – окончательное. Тропа между рядами лип поросла высокой крапивой, некоторые деревья упали, иные из них потому, о чём нетрудно было догадаться, что в их дуплах зажигались костры; поляна, где заметны были, судя по кирпичам, следы фундамента, сплошь поросла молодым тополем, жадным, по его природе, до размножения, сорняковым; на обрыве оголились корни крайних деревьев, судьба которых была – упасть в скором времени вниз… Даже и молодёжь сюда, видно, сейчас не ходит: ни одного следа не заметно у речки.

И унёс я оттуда чувство неопределённое, неспокойное: будто бы та аллея не рядом с моей деревней и что посетить её мне совсем не просто – пусть я даже протопчу там тропинку и построю новый мост, что на самом деле она где-то далеко, что к ним, в этим «тёмным аллеям», надо ещё идти и идти.

Милюшино, август 1991

Камень неотвергнутый

Становился благоговейно Василий Васильевич по утрам, прежде всякого другого дела, в своей спальне, слушал, медленно застёгивая пуговицы, бой курантов и гимн по радио и представлял себя перед Спасской башней на раздольной площади, где он однажды в жизни слышал эти куранты, когда ждал с трепетом ещё большего трепета, находясь в очереди, текущей скованно и неотвратимо.

Замирал значительно не раз он и в течение дня, когда из того же радио слышались знакомые позывные, и, за столом ли обеденным, за работой ли какой домашней мелкой, сидел недвижно, подкатив глаза под брови, иногда настораживающе подымая палец и смиряя этим бытовой шум, и выслушивал «Последние известия» полностью.

Надевал торжественно и прихотливо один раз в месяц свой лучший, чёрного цвета, пиджак, висевший постоянно в шкафу, с корочками апельсина в боковых карманах, оглядывался перед зеркалом, брякая медалями, отряхивая с плеч крупные нитки, всполошённо совал руку в карман грудовой, ощупывал там партбилет и, в новой кепке или в не самой потёртой шапке, шёл размеренным и настырным шагом через всю деревню.

Внимал потом, то восторженно, то гневно, в колхозной конторе или в клубе, сидя плечом к плечу с другими пиджаками, докладам и выступлениям, глядя вперёд через головы, подняв подбородок, отчего щёки проваливались за отсутствием зубов, иногда как бы испуганно поворачивал лицо в сторону, протестуя так против реплики с места, и охотно, сузив глаза и открыв вместо улыбки рот, хлопал в ладони.

Страдал душевно, смотря вечерами телевизор, то не веря прямым словам, то упрекая диктора в том, что произносит эти слова с издёвкой, крутил головой, шлёпал ладонями по коленям и зачастую церемонно, при всех домашних, выходил в другую комнату.

Вникал сосредоточенно, ежедневно на сон грядущий, в содержание районной газеты, которую, случалось, среди старых газет искал долго и с ворчанием, потом всё шуршал ею, уже лёжа в постели, порой роняя её в полудрёме на пол, но прочитывал всю, от первой до последней буквы.

Свёл за руку в школу, чтобы такая жизнь продлилась, он поочерёдно всех своих детей –