Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Задумался слегка и Автоном, уже не очень-то боязливо разглядывая печку и Емелю.

– Всё, значит, брат, лежишь да сидишь?

– Нет. Брожу ещё. Иной раз.

– Что ж никуда не едешь? Вон как, бывало!.. Насколько мне известно.

– Неохота, видно, теперь.

– А зря. Отчудил бы ещё что-нибудь. Для разнообразия. Подивил бы людей.

– Я уж и так, наверно, подивил. А сам не удивился.

– Неужто самому-то не чудно́ было?

– Не-а.

– Вот это, брат, уж чудно так чудно!..

Автоном всё почёсывал в своей бороде. Вдруг встрепенулся и спросил у Емели, не намеревается ли он куда-нибудь уехать. Емеля, не думая об ответе, снял шапку и стал выколачивать её о край печки. Автоном, не дожидаясь, когда он закончит, глянул на круглую блестящую штуковину на своём запястье и поспешил к дому.

Тогда Автоном убежал по тропинке в лес, за которым что-то чугунно громыхало. А на другой день пришёл по той же тропинке от леса с женщиной. Он напрямик подвёл её к печке и сказал Емеле непринуждённо, что она приходится ему женой.

На той одеяние было уж совсем невероятное: такие же, как у Автонома, синие, прочные на вид штаны и короткая рубаха из той же материи – все в кармашках. В глазах у них у обоих было много интереса, но побыли они у печки недолго. Женщина стала норовить обнять мужа сзади и через плечо его задумчиво глядела на Емелю. Автоном стал степенно пошевеливать плечами, она – хохотать. И чем громче хохотала, тем крепче тискала мужа. Потом отпустила его, оттолкнула – и заплакала горько. Автоном, по всему с такими повадками жениными знаком не был. Он шёпотом настойчиво что-то ей проговорил и увёл.

После этого Автоном несколько дней Емелю не проведывал.

Придя же опять, он ещё раз попытался выяснить у Емели, не собирается ли тот куда-нибудь уехать. И теперь Емеля ответ дал вслух – слова в нём сами за это время припаслись для соседа:

– Что ни едет печка, всё никак из-под меня не выедет.

Автоном промолчал, проверив, с ним ли его борода.

– Мудрено это стало, видно, и для меня, – мотнув на чужую бороду, ещё сказал Емеля. – Когда тебя увидел с молотком. Тебе-то было откуда уезжать и куда.

Автоном наконец-то кивнул и снова убежал по тропинке.

Явился он не один и не вдвоём, с тремя мальчишками. Те вмиг облазили всю печку, вымазались в саже. Они гладили Тучку, а Емеля гладил их по головам. Родитель на них покрикивал, они – хныкали. Вечером Автоному еле удалось их увести. И долго он у колодца их отмывал. Поэтому на другой день мальчишки не пришли к печке, а только с тоской на неё поглядывали из огорода. На их зов прибежала Тучка. Они с нею разыгрались, стали баловаться, бегать и приговаривать:

– Ты куда-откуда?

– В институт не поступил!

– Ты чего-куда?

– Зубы болят!

– Ты кто-почто?

– Из тюрьмы в тюрьму!

– А ты?

– А ты?

– А ты?

– Падаю в штопоре!

– Барахтаюсь подо льдом!

– Вижу щель гробовую по периметру!

И хором:

– Ничего, ребята! Всё дома!

Автоном увёл их к лесу не мешкая.

Зато на следующий день он, подойдя расторопно, стал решительно стаскивать с ноги Емелиной лапоть. Емеля при этом держался за край печки и посапывал терпеливо, будто не противился какому-то врачеванию. Когда же Автоном управился с лаптем, то кинул его далеко в сторону. Емеля добросовестно проводил лапоть глазами, думая, что поможет этим себя как-то врачевать. А к тому времени Автоном обул ему на ногу уже другое.

– Это что же? – чуть не ахнул Емеля.

– Кроссовка! Вот что! – рявкнул Автоном.

– Зачем ещё такая из себя?

– Бегать!

– Бегать… – хмыкнул Емеля, блаженно махнув ресницами, и покрутил ногой, любуясь обновой. – Вокруг печки, что ли?

– Нет, – сказал Автоном твёрдо. – Наоборот. Подальше от неё.

Емеля вскочил на печку с ногами и встал там.

– Вот ещё думал да надумал чего! Тогда уж я наверняка никогда не удивлюсь!..

Автоном, играя скулами под бородой, погрозил ему второй кроссовкой и пошёл было к своему дому.

Но тут же, бледный и с вытаращенными глазами, как в первый день знакомства, побежал обратно к печке, указывая куда-то вверх кроссовкой.

На трубу прыгнула, возвратясь из своего полётного гулянья, Тучка, села там, вывалив язык.

Автоном подошёл, спотыкаясь, к печке.

– Собака… разве она у тебя… летает?..

– Чего хоть? – пожал плечами Емеля, забывший уже про переобувание.

– Она… летает?..

– Ну.

– О, летает… Летает!

– Ну так что?

Автоном потёр кроссовкой лоб.

– Так ведь… н-не читал… нигде вроде бы не написано… то есть в сказках не сказано…

Емеля, взмахнув ресницами, широко раскрыв глаза, осмотрел заинтересованно висевшее над ним облако, словно собираясь сейчас же подступиться к нему с каким-нибудь делом – покрасить его или залатать, потом покрутил головой, как бы возмущаясь, что это дело ему выпало, потом, разгоняя свои мечты, махнул рукой.

2

Пока Емеля смотрел на Автонома, который чистил зубы, к его чугунку приладилась уже Тучка, прыгнувшая сверху мимо трубы. От её проветренной чёрной шерсти пахло чистотой и солнцем. Но Емеля только один раз успел стукнуть её ложкой между ушей.

От дома поспешил Автоном, всё ещё по пояс голый, будто не совсем одетый после бани. Он показывал Емеле рукой и пальцем на руке куда-то в сторону.

Емеля глянул туда – и вмиг его смело с печки.

Тучка, соскочившая за ним, навострив, сколько могла, уши, тоже смотрела своими смородинами в поле – и, сначала шлёпнув передними лапами, как это делают все собаки, узнавшие знакомых, сорвалась навстречу идущим по полевой дороге.

К печке шествовали родители Емели: мать Капитолина и отец Фёдор, звавшие раньше всегда друг друга Капоней и Федулом. Из любого далека их запросто можно было узнать – длинного и махонькую.

И вот они были уже совсем близко.

Федул, с палкой и с сумой на плече, грозно нахмурился – и, как обычно, опомнился: забаловался, загудел басом:

Давно я это понял —

тому лет сорок уж:

моя жена – Капоня,

а я – Капонин муж!

Родители и сын встали друг перед дружкой, враз земно поклонились.

– Вы куда же? – спросил Емеля, надевая шапку.

Мать Капоня улыбалась, но буркнула строго:

– Да так уж…

Емеля почесал нос, глядя на котомку на спине матери.

– По ягоды, что ли?

– Нет. По́ миру! – мрачно пробасил Федул – и прыснул по-стариковски.

– Мир велик, – сказал Емеля,