Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

– Как изволите поживать? – спросил Автоном не очень озабоченно, прыгая взглядом с Емели на Маню, с Мани на Емелю.

– Маню не уговорить к себе, – пожаловался Емеля. – Мол, полезай, Маня, ко мне на печь.

– Однако залезает же, – между прочим сказал Автоном, осторожно ставя картонный короб на траву.

– Залезать-то она вроде бы как залезает.

– В чём же проблема?

– Да не сразу.

Автоном походя раскрывал короб и вот добыл оттуда блестящий матово, словно намыленный, красный ящик с зелёным окошком.

– Вот что, братец! – сказал он громко, чтобы прервать начатый было нелюбимый им разговор. – Вручаю тебе телевизор. Помнишь, вероятно, что это такое. Смотри его, Емеля, внимательно.

– Это для меня и правда невидаль. Разве из учебника тогда что-то про него брал в голову.

– Вот-вот, – кивнул Автоном. – Электроэнергии и антенны у меня, естественно, в кармане нет…

– Эко дело, – подхватил Емеля, охотно принимая обеими руками телевизор на печку. – Показывай, знай, телевизор, без антенны и без питанья.

И так заорала тотчас в телевизоре певшая в нём девица, что Тучка свалилась с печки и завыла. А Маня схватилась за грудь. Емеля смекалисто поубавил громкость крика.

– Белозубая девка-то, – сказал он недоумённо. – У такой и шёпот разберёшь – чего бы кричать-то?

Маня посмотрела на голубую, на экране, девицу, и губы у неё стали строгими. Она сняла передник и пошла гулять по лужайке.

– А ты не будешь, выходит, покуда в телевизор смотреть? – спросил Емеля Автонома.

– Зачем он мне теперь? Я, пожалуй, насмотрелся! – ответил Автоном, обмахнув рукой печку. – Только бы дождь его не намочил.

– Это дело обделано уже, – сказал Емеля. – А то бы мы с Маней с одного боку мокли, а с другого сушились. Как, было, закапало, пришлось мне велеть: лейся, дождик, не на печку, а возле печки.

В ту ночь Емеля, рядом с Маней, так и не уснул, забыв сказать, чтоб экран перестал светиться. И утром был разбужен мужчиной с налаженным голосом, которого пришлось попросить помолчать. Потом досыпал своё. А Маня с печки слезла.

Автоном не раз на дню подходил к Емеле и всё приговаривал:

– Смотри, смотри!

Помех на экране не было: Емеля всех их смахнул. Зато Маня, не дожидаясь, когда Автоном уйдёт, сказала Емеле:

– Ты теперь будешь на экран глазеть, а я – в хайло у печки?

Емеле очень хотелось ответить Мане заботливо, отнекаться, но он побоялся перебить занятный разговор в телевизоре.

Жизнь совместная у них всё равно на печке ладилась. Только, как с самого начала повелось, Маня недолюбливала телевизор и частенько говорила, намекая на экран:

– Заткнул бы ты, Емеля, это окошко своей шапкой!

Скоро Емеля и сам уж не так настырно смотрел на экран: сильный интерес увял, а настоящего удивления всё не было. И он чаще щёлкал каналами.

Однажды признался сам себе вслух:

– Надоело – а так и тянет смотреть надоедное.

В тот же, так пришлось, день неподалёку от печки очутился прохожий, который не торопился проходить, а чутко прислушивался и что-то записывал на каком-то, видно, клочке – казалось, будто бы на ладони. Он был худой и прилежный.

Подошёл и увидевший его Автоном. Обрадованно посмотрел на пришельца.

– Знаешь, что ли, его? – спросил Емеля.

– Узнаю́… по рисунку… – прошептал Емеля.

– Грибник, что ль? Чего тут рыщет?

– Как тебе сказать?.. Слова собирает.

– Какие ещё слова?

– Твои.

– Мои? Куда?

– В карман. В книжку, видишь, записную.

– Зачем?

– В книгу вставит.

– Да зачем?

– На полку поставит.

– На какую полку?

– На твою.

– Зачем мне?

– Ну как тебе объяснить?.. Вот, например, ты, Емеля, по пословице – хитрец.

– Неужели? Не нужны мне тогда такая полка и такая книга. Я и себя-то не могу перехитрить.

– А вот я ту самую книгу, целых четыре даже, на свою полку недавно поставил. Раздобыл. Переплёты, брат, солидные, прилично смотрятся. Ну и, разумеется, пользуюсь…

А Емеля уже сидел, обхватив колени, опустив ресницы.

– Говоришь складно, а не твои, знать, слова для той книги, – сказал он грустно. – Спугнул ты ненароком человека.

И Емеля кивнул на пустую лужайку.

Экран телевизора светился, но звук Емеля открутил совсем.

– А я тоже ведь собираю, – сказал Автоном, оправдываясь. – Собираю ехидные выражения русского народа. К примеру. «Любо!» – так кричали стрельцы, вешая бояр. А царь один весьма великий в своём указе запретил водить под руки важных священников: «Понеже не пьяни суть». Потом вот ещё: «Фра́га, кыш на Кукуй!» – так сторожа кричали, когда иноземные купцы торговали дотемна. Ну и других выражений подобных множество. У меня, брат, это хобби.

Емеля слышал это сквозь нежный дурман: он обнимался с Маней. Автоном умолк – и этим обратил на себя внимание. Он взмахами рук попросил прощения и ушёл.

Маня, как Емеля заметил, будто Автонома не узнавала, всякий раз смотрела на него удивлённо и настороженно.

Телевизор Емеля смотрел – но уже не слушал, давая голос только тому, чьё лицо на экране ему нравилось. А когда и слушал, то зачастую отвлекался. Слушает – вдруг зыкнет шёпотом на Тучку, у которой к пасти прилипло перо:

– Опять ве́рхом за воронами гонялась?

И всё чаще сидел опять, обхватив колени.

Раз Автоном сделал Емеле замечание, мол, редко телевизор у него работающий.

Емеля, опустив ресницы и прислушиваясь к чему-то, спросил у него:

– Закон-то тяготения всё действует?

– О-о! – запел Автоном. – Какие познания!.. Действует, разумеется.

– Познания эти мне пока неохота выкидывать из головы, – сказал Емеля совсем негромко. – Помню даже, как тот закон называется. Яблочный.

– Ну, пусть так, – взбодрился Автоном, готовясь к разговору важному.

– И тут я не пойму, – задумался Емеля, уперев подбородок в колено. – Закон тот действует на тебя, на меня, на печку мою, на берёзу, на травинку. И на всех и на всё одинаково.

– Так-так… Ну и?..

– Почему тебе покоя не даёт, что мне хорошо, когда закон тяготения действует на меня, если я на печке?

Автоном крупными глазами и молча смотрел на Емелю. И оба неуютно молчали. Емеля лениво понял, что его невольные слова озадачили, наверно, Автонома. Но не до этого ему было: хотелось ещё больше озадачить самого себя.

И сладко было по-прежнему сидеть на печке, свесив ноги, смотреть на Маню, на небо или на траву.

С того дня Автоном не заводил больше никаких разговоров и смотрел на Емелю ожидающе. Он даже не встрял в беседу Емели с атаманом.

Атаман, в папахе и с саблей, поставил локоть на край печки и лёг щекой на свою ладонь. Телевизор он смотрел с ужасом недолго. Наконец стал вслушиваться