Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

И вот, спрятав за спину руки, чтоб не видно было на них царапин и болячек, и не моргая глядя в окно, где были тогда сугробы, а за ними – огород, белое поле, полоска леса и яркое морозное солнце, Харитон стал говорить – говорить, как бы и протестуя, и жалуясь:

Скажи мне, ветка Палестина,

Где ты росла, где ты цвела,

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?

У вод ли чистых Иордана

Востока луч тебя ласкал,

Ночной ли ветр в горах Ливана

Тебя сердито колыхал?

Учитель повернул голову к ученику и неотрывно глядел на него, словно впервые слыша это стихотворение и будто впервые узнавал о некой стране.

Молитву ль тихую читали,

Иль пели песни старины,

Когда листы твои сплетали

Солима бедные сыны?

В классе никого не было. И в целой школе не было никого – разве что где-то за стеной хлопали крышки парт. И на улице никого не было – разве что с какой-то стороны слышался гул трактора.

Поведай, набожной рукою

Кто в этот край тебя занёс?

Вдруг в классе что-то появилось. Это был, оказалось смех. И кто-то появился. Это был учитель новый. Он исступлённо смотрел перед собой в стол, ошалело крутил головой и изо всех сил, покраснев и наморщаясь, силился не смеяться, но всё-таки громко хмыкал и фыркал. И чем дальше лилась в тишине бесперебойная, ровная и неумолимая речь, чем большее осуждение смеха учителя слышалось в этой, с гордостью принимающей речь, тишине, тем труднее, по всему, было смех свой ему сдерживать.

Кивот и крест – символ святой,

Всё полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой.

– Всё… – сразу же добавил дрогнувшим шёпотом говоривший.

– Всё? – быстро и громко переспросил учитель, уже серьёзный, но и какой-то до обидного спокойный. Потом всё-таки, в знак, наверно, похвалы, проговорил с тоской: – Покумекай чередом.

И видно было, что ему сейчас просто не сказать обычных, принятых за правило, слов, тех же «садись» или «иди на место».

А Харитон уже шёл к своей парте, так как разрешения устного не надо было ждать.

…Но всё-таки длинны, тягучи минуты, которые после звонка. За окном с открытой форточкой – весна, почти лето. Зелень, ветер, запах земли и, кажется, самого́ неба голубого. И даже руками ничего не делается в конце урока. То ли дело вчера было, по велению отца, колья для огорода заострять, а вечером на озере рыбу ловить. Поэтому руки сложились на парте, кулак на кулак, а на них поставился подбородок. И взгляд исподлобья неподвижный и, чувствует сам Харитон, трудный… На днях конец учебного года, а для него – и окончание школы. И ещё для нескольких в классе. А для той – для той, что на третьей парте? Пойдёт ли она в девятый? Тогда друг его будет вместе с нею в школе: он-то ведь, второгодник, будущей осенью пойдёт в восьмой. Или она не останется в девятый, а уйдёт куда-нибудь в училище? Тогда его друг будет тут, в деревне, а он, свободный, подался бы туда же, за нею…

А тут ещё учительница разошлась, всё ругает его за последнюю выходку недавнюю.

Учительница эта, тоже городская, каждое утро приезжающая в школу на автобусе, из тамошней своей квартиры, акающая, пахнущая приятными духами, – вовсе она не зло, а ласково уговаривала его стать каким-то не таким.

Харитон, будто дремавший с открытыми неморгающими глазами, словно только что услышав призыв к нему измениться, очень скучным и тихим голосом, не отрывая подбородка от кулаков, наконец проговорил:

– Какой ни есть – назад не лезть.

И прекратила та своё воспитание в одну минуту – раз и навсегда. Она, после этого ответа с последней парты, сделала большую обидчивую паузу и, давая своим особенно задумчивым видом понять, что хочет сейчас сказать важное из важных, отчеканила:

– Какие же, в таком случае, те люди, которые ваши родители!

Ту в классе не сразу все опомнились, так как не ждали, что воспитательные слова коснутся дела и с этой стороны. Но Харитон молчал. И все мало-помалу стали умолкать, потому что сказанное учительницей было ново, а молчание Харитона сразу напомнило всем утренний рассказ в кружке возле крыльца.

Харитон, опять как бы только тут достигнутый словами к нему, медленно поднял голову с кулаков, выпрямился, сел как-то необычно, стройно-прилежно, и сказал так, тем скандальным голосом, каким говорят там, на улице, в деревне, когда говорят всерьёз:

– Закрой своё пая́ло!

…После уроков пошли с другом на рыбалку сразу, не заходя домой, спрятав сумки в кустах у дороги. Шли через лес вдоль речки. Туда, где, в их месте на озере, были спрятаны вчера, прислонённые к деревьям, удочки. Говорили о своём, о том, что не для всех: как вчерашним поздним вечером всё получилось у них с девками – школьницами, живущими, из-за дальности их деревень, в интернате при школе: один говорил, что пытался девку поцеловать, другой, слушая, смеялся одобрительно. Но оба понимали, что этот бахвалистый разговор только для отвода глаз. Думали же – о сокровенном. И оба знали друг про друга, что они об этом думают – о том, что та, которая с косою, на улицу из интерната с другими девчонками опять не вышла… И остаётся по-прежнему ждать, скоро всё решится. Впереди ведь какая-то работа, армия, опять работа где-то; но всё это будет нипочём, всё будет даже складно, даже радостно, счастливо – только бы сложилось желанно теперь, после окончания занятий…

Речка шевелится, сверкая, звеня, такая узенькая и такая извилистая, но надо, чтобы не сбиться, идти по ней, вдоль неё, всё равно ведь она впадёт в их большое озеро – куда ещё ей впадать.

Ярославль, май 1992

Работка

1

Я, Работка, теперь Костина.

Уж с такой приязнью сейчас он, вытерев пот со лба и на солнце глянув, душою потянулся ко мне.

Теперь я – его; его и ничья больше.

Раньше, с полвека тому назад, я была, Работка, деревней; потом, когда меня вместе с другими многими деревнями-сёлами и с целым городом, с Мологой, затопили,