Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

чтобы можно было на этом месте воду хранить, я осталась, Работка, лишь на карте старой в виде точки простой, с названьем моим возле неё, и ещё сбереглась, пёстрыми картинками, в памяти людей, живших в том канувшем краю.

Если с начала самого разбираться во всей этой душевной были, то коротко так можно сказать: родители Кости – мои, вот что; оттуда они. Костя не раз, с детства, слышал это слово: Работка, Работка… Но я ещё не была тогда его.

Костиной я стала сегодня, сию минуту – едва он, положив косу, закурил и, случайно или не случайно, подался ко мне душою так, как никто никогда не подавался. Хотя видеть меня он, само собою, не видел, а только знал обо мне кое-что от стариков, хотя прежде имя моё говорило ему лишь о сгинувшей деревне, откуда ведётся его род, но сейчас он, поистине как за одни красивые глаза, влюбился в меня – в то, вернее, что открылось ему в одном имени моём, в самом названии деревни, в слове этом – Работка.

Потому-то я, тоже в него влюбясь и этим себя спася, теперь навсегда – его; и лишь его – чтобы спасать себя и дальше. Ведь карты-то старые порастеряются, а люди старые повымрут.

О Косте сказать просто, что верю ему, не могу: он сам по себе как раз и есть то, в чём вера только и может быть. Если уж он отыскал в слове обычном такое, за что стоит полюбить и его, слово простецкое, и деревню смытую, то, значит, склонность к тому в себе носил – а это и для него, по всему, новость.

Словно бы он смотрел в глаза девушки, давно знакомой, – и увидел их как бы впервые: и смутился, и обрадовался своему такому смущению; а девушка та, заметив и вмиг поняв его радость и смущение, вдруг, будто только и ждавшая этого, тоже стала глядеть на него тем же, что и он, взглядом; и оба они сразу, чуть переглянувшись, догадались, о чём думает каждый, – что отныне связаны, и связаны трепетно.

Только вышло сегодня так, словно я сама первая к нему шагнула, сама будто бы толкнула его локотком. Намекнула ему, что я, пожалуй, была и есть с ним повсюду, даже и тут, в армии, где Костя нынче служит.

Он сейчас, щурясь на солнце и отдыхая, вспомнил живо, как пару часов назад мы уже пробирались, как бы потерявшиеся в толпе, друг к другу. Утром построили его роту, и Костя ждал, что опять придётся ему на жаре чуть не весь день учиться ходить в строю или ломом крошить где-нибудь асфальт. А тут вдруг командир велит, мол, пусть выйдет вперёд, кто умеет косить. Костя удивился этой команде, стоит. Опять офицер спрашивает про косьбу. Тут растерялся Костя, потому что показалась ему команда эта лукавой: зачем же спрашивать, насмехаться? – и так, полагает, ясно, что косить все умеют, да ещё и поблажка, среди муштры, такая даётся – дело для рук привычное; вдалеке-то от родины, за высоким-то забором. Но третий раз офицер за своё, а сам, не изумляясь, наверно, тишине в строю, всю надежду на то, видно, положил, чтобы задеть в солдатах что-то живое, мол, неужто никто косить не умеет. Тут Костя и вышел из строя, и ещё с ним двое. Им троим дали по косе и велели смахнуть траву с газонов у казармы. А роту всю увели для другой, оказалось, работы.

Костя мало что с радостью, прямо с сердцебиением, взялся за косу и брусок; сначала, как положено, несколько раз тяпнул траву, намочил то есть косу росой, потом руки уж сами действовали: воткнул ручку концом в землю, прижал её под мышкой, обтёр косовище срезанной травкой – и звонко забрякал бруском по упругому железу, разбрызгивая по всей части дух, чуждый для её казарм и заборов.

Пилотку, ремень Костя, конечно, снял; гимнастёрку, понятно, скоро расстегнул – и забылся, чуть не плача: вспомнил, что ведь где-то далеко сейчас тоже, наверно, косят…

И вот, когда он, вспотевший, присел на корточки, закурил и, оглянувшись, увидел в ветвях стриженых деревьев солнце, паутину его ярких оранжевых лучиков, – тут, вслед за чувством дома далёкого, и явилась ему я, Работка.

Сейчас он немножко улыбается, как улыбался бы с лёгким смущением, если б смотрел в глаза той девушки, и такое ли смущение его бодрое: он не краснеет и глаз не отводит, не суетится, не тру́сит, а смотрит в те, всё понявшие, глаза спокойно и ласково.

Да-да, я, Работка, теперь его, Костина.

Я – и не деревня теперь, и не мошка на карте, и даже не название никакое, не памятное имя.

Я – настроение его, его чувство, которое он вдруг нашёл в себе, обозначил именем моим и которое впредь будет оживать в нём от одного звучания моего имени. Если б в характере его было выражать своё чувство в словах, то сейчас, дыша травяным ароматом, стал бы Костя говорить, вернее всего, и смятенно, и стыдливо. Люди всю свою жизнь жили в Работке!.. Жили, стало быть, тамошние и тогдашние деревенские в работе. Но – как же они могли жить? Дело в другом: если б они, живя в работе, хаяли за такую свою судьбу то место, где им выпало работать и работать, если б они ругали его, проклинали его, тогда назвали бы его, это место, иначе – Работа, Труд, Му́ка, Каторга. А вот – живу, дескать, в Работке!

Я, Работка, – которая теперь не деревня и не название – и есть то, что было в тех, назвавших меня так, людях, – бодрость и смирение, и я есть то, что сейчас рождается в Косте при имени моём, побуждая его улыбаться, улыбаться смиренно и бодро.

Я говорю это всё самой себе, потому что чувство такое своё, чувство меня, Костя даже своей мысленной речью не выражает: достаёт ему и одной сладости в отдыхе после косьбы. Притом потому ещё успеваю я наговориться, что у него сейчас перекур.

Костя, сидя на корточках и глядя на солнце, нехотя отвлекается и прислушивается к разговору рядом. Он разговор не поддерживает, молчит – и, ещё одна неожиданность, понимает, что надо ему меня, только что к нему как бы на грудь припавшую, оберегать, надо обо мне, как о девушке дорогой, помалкивать.

Ведь двое других солдат, тоже косивших, говорят между собой о том, что всю роту повели копать траншею через асфальтированную площадь, опять дали