Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

А о строгости Васькиной матери было давно и доподлинно известно. Как и о её незнамо откуда вдруг бравшемся умении говорить при посторонних назидательно-миролюбиво; ещё с начальных классов помнилось, как она, придя по строгому вызову учительницы в школу, взяла за ухо сына, стоящего перед классом, легонько потрепала своими грубыми пальцами доярки и сказала тихо всего-навсего несколько слов: «Не для суседа ведь учишься-то».

Восторга и даже какой-то сумасшедшей порывистости разговорам в кружке придаёт напряжённо-торопящее одного известного звука – резкого, неумолимого звонка, звонка на урок.

Вся жизнь школьная делится им надвое: на ту, что до звонка, такую для них, мальчишек, ликующе самостоятельную, и на ту, которая после звонка, надменно теснящую их как бы назад, в гнетущее, малолетнее подчинение.

Жизнь после звонка для Харитона, к примеру, начинается с того, что он, подскочив к парте, к которой можно с его заботой подскочить, толкает пальцем в плечо одноклассника, коротко просит: «Эй, дай списать» – и тут же, метнувшись с его тетрадью к его парте, принимается за привычную и противную своего рода шабашку. Скоро ли ещё учитель придёт в класс, скоро ли дежурный отчитается, скоро ли ещё будет проверять домашнее задание – а скинуть с себя эту подёнку до звонка Харитон ни в коем случае не удосужится: тут ему, как и всякому, тянущемуся в кружок, некогда. Списывает он горячечно-небрежно, в спешке пропуская слова, формулы, строчки целые; но что ему, за это с него не взыщут. И вот поплыла через парты тетрадь, тычась в спины одноклассников, к хозяину-отличнику. Сиди теперь спокойно до конца урока. Тем более что он, ещё до утренней толкотни и смеха, уже всласть накурился.

Хорошо это – покурить с другом по дороге в школу или из школы. Спокойно, впрямь по-настоящему: с разговорами свободными, солидными, а иной раз – искренним, тайным для всех… Не то что во время перемены в туалете, где из-за спешки приходится курить по полсигареты, разрывая целую на двоих, и куда частенько, всегда неожиданно, заглядывает директор: если и не застанет тебя с сигаретой в руке, то всё-таки унюхает табачный запах, который не может перебить даже острый, до рези в глазах, запах хлорки. Тут разве что перекинешься парой слов: вот, мол, вчера у подвыпившего батьки выпрашивал сигарету, и тот дал, дал от злости, на, мол, травись, а я, мол, выкурил половину, другую забычковал, сунул в карман, так что батька только головой покачал. Грустны нервные перекуры туалетные ещё и потому, что напоминают свидания в какой-нибудь тюряге: ведь друга прошлым летом оставили на второй год – и нарочно разлучили их; так они это поняли.

Отсидеть на одном месте целый урок всё-таки можно – на то перочинный нож в кармане. Снаружи по парте не много разойдёшься, но крышка парты открывается. И вот, похожий со стороны на усердного сапожника, сгорбившись, высунув язык, кидая быстрые взгляды исподлобья, Харитон день-деньской трудится. Внутренность парты затейливо изрезана, и не хуже она иного наличника. Изрезаны, исцарапаны и руки самого́ старателя: ведь пилит и колет он дрова, умеет косить, водить мотоцикл и машину, рубить мало-мальски чашу в бревне для сруба и даже запрягать лошадь. А забыл дома ножик или потерял его – есть учебники: как это приятно – переворачивать страницу за страницей и задумчиво обводить чернилами по гладкой белой бумаге рамочки всех подряд таблиц!.. И место у него, у Харитона, для какого-никакого дела заслуженно уютное – последняя парта!

Раньше же, в шестом, в седьмом классе, последние парты двух рядов были удобны по-иному: тогда ведь они с другом учились вместе – и вместе терпели время после звонка. Но так они при этом оживлённо переговаривались, так бойко толкались, так метко били бумажными пульками по затылкам, таких лёгких голубков складывали, что их, друзей, рассадили. Для того принесена была в класс ещё одна парта, поставлена последней во втором ряду, и на неё был водворён один из них – чтоб сидели они не только врозь, но и в одиночестве, не мешали никому другому. Это, однако, только разнообразило их жизнь: они стали перестреливаться сами и даже перебрасываться снежками, туго скомканной бумагой. Тогда их стали ещё больше отдалять друг от друга – выгонять из класса кого-нибудь одного; благо повод был каждую минуту. Но как-то раз один из них так вцепился в свою парту, что осерчавший учитель, известный своим большим хозяйством в соседней деревне, потянув за локоть негодника, перевернул парту на бок, поставил её, вместе с учеником, на попа. Но у друзей, в ответ на такие учительские меры, была всё-таки возможность тут же сходиться: выгонят одного – напрашивается и другой; ведь учительницы, закрывающие лицо тетрадкой от направленного на него солнечного зайчика, вообще, к счастью, редки. Классу с последних парт была не только боль в затылках, но и потеха ненадоедающая: там, позади, народ серьёзный, не боящийся ни двоек, ни коридоров, – это даже не ногой шлёпнуть в перемену по доске, намазав прежде подошву мылом: кто выше шлёпнет. Правда, уважение к последним партам было, случалось, какое-то несуразное, книжное, что ли. Однажды выгнали из класса одного из двух друзей, напрашивался уже и второй. А тут один тихоня и запустил, на что отваживался редко, голубка, запустил-то в сторону, а голубок неуклюжий повернул и угодил чуть ли не в руку учительницы, писавшей на доске. Та, строгая бабёнка местная, не оборачиваясь: «Харитонов, выйди вон». И тут вдруг за Харитона заступился однокашник, отличник тот самый, безотказный: «А это не он!» – «А кто?» – «Не скажу!» – «Ну так выйди вместе с Харитоновым». И зачем ему было лезть на рожон – ведь и не курит.

Теперь сидит Харитон на двух партах в одиночестве: вторая парта пустует. А впереди, по всему классу, озабоченная, ответственная и, отчего всё-таки немного грустно, какая-то уже чуждая жизнь: скрипят перья, шагает учитель, бормочут ученики… Но и здесь же, чуть впереди, среди других, на третьей парте левого ряда, – она, с косою, перекинутой на грудь; сидит она, как всегда, неподвижно, даже скованно, почти не склоняясь, когда приходится писать. Как много о ней он знает – о её судьбе, о всей её дальнейшей жизни! И как бы сделать так, чтоб она в один миг поняла, какое оно, припасённое им для неё будущее!.. А все мальчишки в классе считают её такой же, как другие девчонки: помнят какую-нибудь чепуху, ту смешную