Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

и глупую, которую запоминает весь класс на все школьные годы, то, например, что она сказала когда-то, ещё в начальной школе, называя части света: «Африя, Европия…» Но есть, есть в школе и тот, кто думает о ней так же, что и Харитон, – это как раз друг его… Признались они однажды, во время своего искреннего, мужского разговора по дороге домой, когда обсуждали девчонок из своего класса, что она – та, о которой сразу оба подумали, такая всегда сдержанная, неразговорчивая, затаённая, – хорошая, в своё время, будет жена. Признались – но оказалось, что проговорились: ведь если и быть ей женой, то лишь одного кого-то. Вот и следи, затаясь, теперь друг за дружкой!.. Но раз пока она тут, в одном с ним классе, хоть и видно ему постоянно только ухо её сквозь волосы и краешек щеки, – то что ему, Харитону, до того, как там, в каких-то педсоветах-кабинетах, выводятся за четверть против его фамилии эти самые тройки, и какое ему дело, что учителя по некоторым предметам каждый год всё новые, страдающие какой-то «текучестью». Они, эти заезжие учителя, сами больше удивляются классу, чем класс их просветительским словам; они, не принимающие участия в деревенской жизни, просто не нашедшие пока работы в городе, ни разу не постоявшие в кружке с мальчишками, навсегда-таки запомнят иные ответы учеников, как запомнили те их слова: «У меня ведь голова-то не Дом Советов!.. Скорей бы Пасха да выспаться!..» И пока у него, у Харитона, всё нормально: она – на третьей парте, следующий урок – последний, в руке – ножик, в кармане – два окурка. Но иногда Харитону, лишённому общения на своей задней парте, становится скучно, подмывает охота просто ради забавы ввязаться в чуждую для него жизнь класса, и, пользуясь каким-нибудь возбуждением, он подолгу не опускает под парту глаз, неотрывно смотрит на учителя исподлобья, готовясь и выбирая минуту, – и тогда его голос, уверенный и заносчивый, раздаётся громче других голосов.

Говорил однажды учитель:

– Обычно такой покорный… Как только на него нападают… Века… Загадка…

И Харитон, уже решившийся соревноваться со всеми в ответах, сказал с места, не вставая:

– Ясно дело. Без чужой вши чесаться не будет.

Все тогда засмеялись. И уставились на этого нового учителя, который в то время вёл у них свои уроки и не знал, наверно, о склонности ученика с последней парты к разным выходкам. Учитель в тот раз, пожалев, может быть, позволил классу оживиться, нахмурился. Но, застигнутый врасплох, сдерживал улыбку. И всем было понятно, что сдерживал он улыбку только ради порядка. Поэтому продолжали все смеяться. И смехом этим теперь как бы уже сами спрашивали: что же он, учитель, сумеет к сказанному прибавить?

С того случая, между прочим, так повелось, что Харитон и учитель новый вступили в некую игру: один – имея право изредка на возглас с последней парты, другой – обязуясь перед классом не пресекать эту дерзость, а только хмуриться, словно ничего особенного не слыша.

Приводит он слова известного историка:

– «У этого народа мечи с обеих сторон острые». – Спрашивает: – Как понять эти слова?

И слышится голос, в котором есть старание, по условиям той игры, смягчить всё-таки свою грубость:

– Да так, что он одной стороной сечёт врагов, а другой стороной – себя.

И опять тот же ожидающий смех – ожидающий от учителя добавлений.

Предлагает он такое:

– Подумайте, что значат слова, которые я вам сейчас прочитаю: «Бык бежал мимо силача, тот схватил его рукой за бок и вырвал кожу с мясом».

И голос из конца класса:

– Шкуру теперь выбросить.

Повольнее всем на уроках труда – можно разговаривать, можно смеяться, кому-то легче и улизнуть в туалет. Но пилы тупые, доски сучковатые, учитель, который ведёт эти уроки, ведёт их, как известно, «в нагрузку», киянку называет молотком, мастерить заставляет каждый год всё одно и то же, скворечники, – и рукам здесь нет настоящего применения, поэтому так и зудит в них желание грохнуть исподтишка какой-нибудь рейкой по верстаку.

И самим собой Харитон почти чувствует себя только на уроках физкультуры. Та настырная сила, которая лишь угадывается в его голосе, когда он бросает, с напряжённым взглядом исподлобья, свои короткие ответы, приводящие нового учителя в странную строгость, – эта сила уже явно видна в нём, едва физрук предложит кому-нибудь из класса выполнить сложное упражнение на брусьях: как тихо тогда в спортзале, как холодяще-звонко скрипят опасные брусья и как по-мужски хорошо звучат басовитые слова физрука: «Давай!.. Пошёл!..» Только у него, у физрука, Харитон получает те дурацкие пятёрки, о которых другие мечтают: он из-за них краснеет. От него, от физрука, хоть он тоже приезжий, не увернёшься покурить даже на спортплощадке за школой, рядом с кустами; и он не улыбается, если во время прыжков в длину ты шутливо называешь заступ лопатой. Руки физрука, сухие и крепкие, так верно подхватывают тебя, рискованно летящего в воздухе, так понимающе хлопают по плечу, что та затаённая сила, которая сказывается лишь во взгляде и в голосе Харитона, иной раз выходит наружу целиком. Это бывает не часто – когда физрук, например, не заботясь, наверно, о плане урока, всё дальше и дальше отодвигает ногой мостик перед конём, хотя и так только двое или трое мальчишек из всего класса сумели перепрыгнуть. Вот тогда Харитон, один-единственный, решившийся на прыжок, до предела освободив свою волю, мчится, беспощадный к самому себе, рвётся, пугая одноклассников большими отчаянными глазами, к тому мостику, отодвинутому ещё дальше. И его, Харитона, имя произносит на линейке директор, когда, после районных соревнований, говорит о «чести школы».

Этот устремлённый вперёд, сильный своей искренностью взгляд школьники видят, верно, редко, но знают, что он у Харитона есть. Увидели они его и тогда, когда Харитон попросился однажды к доске сам – поняли, что вовсе не ради обещанной пятёрки, о чём не знал пока новый учитель. Он предложил классу выучить тут же, на уроке, наизусть и сразу рассказать стихотворение, за которое, при удаче – маловероятной, впрочем, что слышалось в его интонации, – обещал поставить «отлично». Поступала так до этого одна учительница, но уже знала кое-что о Харитоне и сама вызывала его, среди нескольких других учеников, к доске для чтения наизусть. А тот брал своё. Новый же учитель, увидев поднятую руку на последней парте, даже как бы растерялся, почуяв в этом – в том, что поднятая рука в классе одна и что она именно там, в самом конце, – какой-то неожиданный, дерзкий, но строгий и