Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

– Смотрю, смотрю, – сказал он панически, – а так и не услыхал. Кто у нас нынче на Руси правит – Дмитрий или Лжедмитрий?

– Или – или, – ответил Емеля согласно.

– Вот и приди, – погодя опять вскипел атаман, – да и дай вам волю!.. Слышишь, слышишь, чего говорят-то?.. Иконы на чужбину вывозят!.. Скоро саму русскую землю будут вывозить.

– Покуда таким не озабочен, – проговорил Емеля, ждавший как раз тех слов от собеседника. – У меня пока все кирпичи у печки целы.

Потом, провожая глазами атамана, Емеля говорил себе задумчиво:

– Сосед пришёл. Родители пришли. Маня пришла. Собиратель слов приходил. Атаман приходил. Так и будут, по всему, сюда все ходить. А небось раньше-то, когда я по деревне ногами бегал, ко мне не приходили.

Экран светился беззвучно, и на нём сейчас высвечивалось бородатое седое лицо с глубокими чуткими глазами. Емеля по привычке дал такому седому голос, и тот заговорил для всех и для Емели тоже: «Мы, русские люди, люди равнинные, спокойные, зелёной травы по году ждём, а думаем ещё протяжнее, дед говорит, отец забывает, сын вспоминает…»

Емеля поёрзал на печке непоседливо и собрался слезать.

Но Маня сказала ему:

– Ты с печки не слезай. Покуда не управлюсь.

– Что так? – спросил Емеля, потому что Маня любила вместе с ним гулять по траве.

Маня же ответила, что-то тая:

– Как ты с печки слезешь, так она сразу и начинает простывать вместе с кашей…

Емеля сказал успокоенно:

– Недаром я всегда сыт.

Оранжевое солнце, под тяжестью минувшего дневного пути, медленно опадало к самой далёкой для взгляда черте, делящей мир на небо и землю, – словно свою щеку оранжевую клонило на ожидающую её подушку, сотканную из полей, лесов и перелесков.

С разбегу заскочила на печку пахнущая самой собой Тучка.

Маня подала горячий чугунок, прихватив его с боков передником.

Емеля достал из-за пояса ложку, одну на двоих. Черпнул каши, отправил её себе в рот. Подумал немного – и стукнул ложкой себя по лбу за то, что первый прикоснулся к еде.

Поели. И Маня понесла пустой чугунок обратно в печку.

Сказала снизу рассеянно:

– Место тут хорошее…

– Сама печь тут встала.

– …только ребёнку негде будет по лужам бродить.

– Кому?

– Ребёнку. Ещё кому же?

– Живо это у тебя.

– Это ты, по всему полагать, живо-то!

Емеля обрадовался незнакомой ему радостью. Стал нетерпеливо ждать Маню – обговаривать новое будущее. От зуда в душе и в теле стал, щёлкая, переключать каналы телевизора. Но всё было не по нему. Вспомнив свою силу, сказал в сердцах:

– Показывай, в конце концов, чтоб мне интересно было.

И обхватил колени.

Подул ветер плавный, как бывает среди вечерней тишины, – это где-то, в какой-то стороне, когда-то, в какой-то глубине времени, в прошедшей или ещё в будущей, Русь вздохнула.

И Емеля смотрел телевизор.

Видит он: лужайка, на лужайке стоит печка, на печке сидит он сам, Емеля, и смотрит телевизор, а в том телевизоре, маленьком совсем, на экране видна-таки лужайка, на ней стоит печка, на печке сидит опять же Емеля… И больше уж почти ничего не рассмотреть. Но Емеля всматривается, всматривается…

Ярославль, декабрь 1991

Родина

Мальчишки, они – мальчишки деревенские – досыпали сладко под ор петуха, рёв коровы, звон вёдер; разбужены поздним утром были и толчками родителей, а то и скидываньем с них одеяла; они, в тапках ли, босые ли, брели, потирая глаза и покачиваясь, для первого неотложного дела к дощатой дверце на заднем мосту и умывались у рукомойника там же или на кухне; полусонные и ленивые, ели нехотя картошку и капусту, досыта пили только молоко, но уже наскоро, потом, как бы догадавшись, для чего их подняли, кидали в портфели, в сумки полевые учебники, тетрадки, чего не сделали с вечера; получали машинально, уже на ходу, от матери мелочь, чтобы перекусить днём вне дома; торопливо, чуя в себе быстро набегающее возбуждение, выбегали на крыльцо, где чистили брюки и ботинки от вчерашней грязи, кто разными щётками, кто одной и той же; они походя слушали всё это время, с самого пробуждения, озабоченные голоса родителей, их перебранку, невзначай узнавали о всех домашних и деревенских делах; принимали привычно-молчаливо ругательства и советы и от этого уже стыдились своей утренней полудетской лени, довольные, что их, неуклюжих и вялых, никто, кроме родных, сейчас не видит, и ещё больше хотели скорее пойти туда, куда собирались; они, пройдя по три, по пять километров или, по случаю, проехав на попутной машине, оказывались наконец-то в тесном кружке, толчливом и галдящем, где-нибудь на улице, если тепло, или где-то в углу самой школы; и вот они, стоя в этом кружке, плотно стиснутом, похожем на горшок, говорили и говорили без умолку, перебивая и перекрикивая друг дружку, говорили о самых свежих новостях, которыми насытились и запаслись вчерашним вечером и сегодняшним утром, – и чувствовали себя взрослыми.

Поэтому им, ощутившими себя равными со многими, что собрались с целой округи, так легко было каждому показать себя деловитее остальных и так просто уязвить любого такого же, намекнув на его несолидность.

Нынче, например, перед началом первого урока, когда стояли своим тесным кружком на тёплом ветру во дворе у крыльца школы, их, мальчишек восьмого класса, очень рассмешил рассказ одного из них, притом рассмешил редкостно: как бывало не всегда и что оставалось в памяти на все оставшиеся школьные, по крайней мере, годы. Рассказано было о том, что случилось вчера у здешнего магазина. Там мать Васьки Харитонова, Харитона то есть, вышла на улицу с хлебной сумкой на руке и, увидев, что сын после уроков ошивается здесь, стреляя, конечно, курево, сказал ему задушевно:

– Вася, иди домой, а то изобью.

Когда рассказчик, изображая мать Харитона, перегнулся набок, подтянул выше к груди согнутую в локте руку, как под тяжестью той сумки, и вымолвил спокойно и рассудительно эти слова – кружок, будто горшок, словно бы треснул и рассыпался от хохота. Ведь так живо каждый сейчас представил мать Харитона, его самого́, Ваську, и всю эту сцену в людном месте, когда ей, матке, так много, понятно, хотелось высказать. Едва кружок чуть умолк и опять как бы сложился из черепков, рассказчик снова повторил то, что ему так счастливо выпало подслушать:

– Вася… иди домой… а не то… изобью…

Харитон, стоявший вместе со всеми, смеялся своим отрывистым ржущим смехом и отличался от других теперь только тем, что краснел.

Впрочем, немножко розовел и каждый, лишь