Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Капоня, всё улыбаясь, вскинула, словно култышкой, локтем:

– Да лишь бы куда идти.

– Чего так?

Федул раскинул руки.

– Как ты выехал – просто-орно в избе стало!

– И лучинку негде посушить, – быстро вставила Капоня.

– Мы ещё раньше по миру-то собирались, – погрозил Федул палкой, словно каким-то царским жезлом.

– Что ж я не слыхал, – спросил Емеля, – и не замечал?

– Знал, небось, – сразу ответила Капоня. – Вона. Вперёд нас собрался.

– Так-то так.

И Емеля, помахивая ресницами, стал искать чего-нибудь глазами по сторонам.

А Капоня, чуть помедлив, хватко обняла Федула: до шеи, по малости роста, не достала, обхватила его вокруг на поясе, зашамкала-запела:

Я сошью милу́ рубашку

из крапивного листа,

чтобы тело не потело,

не чесалось никогда!

Федул поднял было свои добрые седые брови, но тотчас опять уронил их.

– А ты, сынок, так-перетак, всё один?

Емеля спохватился:

– Так вы садитесь на ко́зла, – он показал на поленницу у дома соседа. – Сядете рядком. Ноги свесите. Лапы деревянные как раз в колеи придутся. А я шепну своё. Без лаптей мир окру́жите!

Федул поднял спасительно руки:

– Такого нам лиха не надо!

А Капоня уж вся умилилась:

– Этак, на козлах-то, всю нужду из душеньки вытрясешь. А вот как пешочком-то бредёшь, так на каждом шажке печаль, словно по копеечке, копишь.

И все трое враз поклонились.

Тучка, помахивая хвостом, посеменила за странниками. Потом села на дороге посреди поля, глядя им вслед, время от времени оборачиваясь на печку.

Подошёл Автоном, сидевший пока у колодца.

– Родители, разумеется… Навестить.

– Нет. Проведать.

– Живой ли?

– Нет. Сижу ли.

Автоном удивлённо-догадливо посмотрел на Емелю, почёсывая в бороде.

Он ещё раз побывал в своём городе и принёс к печке кипу книжек.

Сказал:

– Вот тебе, брат, учебники. Это – по русскому языку, все по порядку, за среднюю школу. А это – по физике. Сначала, безусловно, первые прочти. Затем – другие.

Емеля почти обрадовался новому занятию и возможности удивиться, но на печку учебники не принял, а только сказал:

– Полезай-ка, всё, что в этих учебниках обитает, не в живот ко мне, а в голову.

И сразу кувырнулся на бок. Потом перевалился кое-как на спину, опёрся на локти, еле сел опять, имея осоловевшие глаза. И уж такой стал скучный, что у него руки затряслись.

Автоном кивнул понимающе, сходил домой и принёс бутылку со звёздочками и два стеклянных стакана.

Емеля сначала понюхал напиток через горлышко – и фыркнул:

– Пропади ты, варенье, пропадом.

И Автоном остался с одними стаканами в руках, живо спрятал их за спину.

На другой день пришёл, потирая руки.

– Итак. Проверим усвоение предметов. – Он подумал, поджав губы. – Ну, начнём с простейшего. Скажи, Емеля, ты печь свою хоть когда-нибудь ррремонтиррруешь? – спросил он, очень напирая на последнее слово.

– На что? Она и так тёплая.

Автоном кивнул:

– Отлично. Слово «ремонт» тебе понятно. Однако… Как же это – тёплая? А топливо? А дрова? Не ездишь разве за ними? И никогда не топишь?

Емеля ответил с привычной грустью:

– Отчего-то вот сама теплеет. И дым из трубы даже не валит.

Автоном вытянул губы из бороды, давая этим понять, что он и сам, при всей своей городской начитанности, удивлён.

И оба они молчали, и Емеля, и Автоном.

Прилетела, хромая в воздухе на одну лапу, Тучка. Замахала, оседая, всеми четырьмя лапами, будто насмерть чего-то перепугавшись, замедлилась от этого в воздухе, и гибко села на трубу, вывалив язык, по-собачьи часто дыша.

Емеля долго и рассудочно смотрел на неё, потом, чтобы ещё раз хоть немного удивиться, поманил собаку.

Тучка, на высоте своей трубы, заскулила, как всегда, от небольшого страха и, царапая кирпичи когтями передних лап, спрыгнула оттуда на печку.

Емеля сказал настороженно:

– Вечно вот ты. Залетишь сдуру на трубу, а потом скулишь.

Автоном, глядя на это, был прямо угрюм.

А наутро на пыльной дороге в поле появился яркий сарафан.

Емеля спрыгнул с печки и оправил рубаху.

То Маня шла, Маня. И глядела из-под руки.

Емеля только однажды видел её в одной деревне, возле пруда, где она полоскала. Слез он с печки к ней. Подошёл обречённо. Она распрямилась, обернулась. Он покраснел. И она покраснела. Быстро нагнулась к воде и что-то спрятала в руке за спиной. А свободной мокрой рукой поманила его ближе. То-то он испуганно обрадовался. А она ещё манит, мол, пригнись, мол, что-то тебе одному на ухо скажу. Он наклонился к ней. И Маня сунула ему за рубаху лягушку. Словом, она Емеле тогда и приглянулась.

Сейчас, краснея не сильно, всего-навсего розово, она, опустив глаза, проговорила хорошим голосом сразу:

– Чугуном больше не командуй. Сама буду ухватом его шевелить.

Тучка постояла между ними, переводя смородины с одного на другого, и ожидающе тявкнула.

– Надо бы тут лужайку покосить, – сказал Емеля, волнуясь и во всю свою смекалку догадываясь. – Чтобы мягкой копной сена пахло.

Маня, дождавшись этих его слов, нагнулась и сорвала один цветок, сунула Емеле в шапку, чтобы головка цветка торчала и покачивалась.

Емеля упал на траву, стал пригибать обеими руками цветы к лицу и нюхать их.

Потом пришёл Автоном. Он, забыв про бороду, оправлял рукой волосы, сказал Мане, что у него есть честь представиться. Маня молча кивнула на него и сразу достала из печурка кроссовку, подала Автоному. Закинутый им лапоть она до этого нашла на лужайке, когда бродила по ней с Емелей, который радостно переобулся. Автоном кроссовку унёс, чтобы у него опять их была пара.

Емеля и Маня сели на печке и стали болтать ногами вместе.

Маня спросила Емелю:

– Пощекотать тебя?

– Я ещё не знаю, боюсь ли я щекотки.

– Ну так вот слушай. Певчие-то патриаршие как поют: «Нужно седети, а некуда глядети».

Емеля от души засмеялся.

А Маня опять своё:

– «И добро бы место, да марает тесто».

И стали кататься, оба хохоча, по печке, так что Тучка прижалась к самому краю.

Смешило и то, что Автоном, с петухом под мышкой, уходил его кормить куда-то по своей тропинке.

3

Время шло, и некоторое из него минуло, как водится, для Емели с Маней.

Раз Тучка залаяла у себя на высоте и, слезая, ещё больше исцарапала трубу. Побежала кого-то встречать, приветливо помахивая хвостом, но всё-таки потявкивая для порядка.

Это был Автоном. Он что-то тяжёлое тащил в руке.

Маня в это время управляла чугунком в печке, но Емеля, сидя,