Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

складывать из карточек-букв самое дорогое на свете имя, прикалывать затем на грудь свою детскую звёздочку с кудрявым мальчиком, повязывать потом себе на шею галстук наиярчайшего цвета, потом носить на юной груди значок в виде знамени, а в кармане – комсомольский билет, с мечтою, конечно, о билете другом, которого не всякий достоин.

Жена Василия Васильевича тоже слушала гимн по утрам, вставая, правда, задолго до него, и была во всех серьёзных вопросах того же, что и муж, мнения: махала на детей, когда они шумом своим мешали родителям слушать радио, выписывала ежегодно районную газету и накидывала на плечи чёрного пиджака тряпку, когда убирала его до следующего месяца в шкаф.

Их обоих, Седовых, в деревне отличали, но чтоб заметить то, чем они отличались, надо было давно жить с ними по-соседски, а причину этого особенного отношения никто вслух не выражал, потому что не знал её, разве что иногда догадливо проговаривался.

Если кому-то хотелось в разговоре польстить Седовым, то для этого приходилось не хозяйство их и не детей хвалить, а спешно припоминать чего-нибудь только для них подходящее: или страницу учебника, или фильм, или недавнюю радиопередачу. Например, шофёр, привезя им сено или дрова и выпив с устатку у них на крыльце стакан и закурив, как бы ни с того ни с сего начинал рассказывать так:

– Этот… ну, хрен-то очкастый, стал он чё-то молоть. А Ленин залез на трибуну и спихнул его: пошёл ты, говорит, к едрёной матери!

И Василий Васильевич добродушно улыбался. Но улыбка эта, однако, намекала на отдалённость между ним и рассказчиком, а почвы для сближения не было вообще: он не курил совсем, выпивал же и выражался исключительно редко, только по делу.

Сдержанность Седовых вызывала всеобщее уважение, как невольно вызывает уважение любая, даже временная сдержанность. На них, на Седовых, едва они вместе или врозь показывались на людях, все смотрели как-то ожидающе, хотя известно было, что они первыми не заговорят, а если их спросить о чём-либо, много не скажут; глядели на них как на приезжих: может, умилённо, может, испуганно – то ли как на знаменитостей, то ли как на приговорённых. И если такое спокойное поведение было чересчур раздражающе, то кто-нибудь говорил у них за спиной достаточно громко:

– Ишь какие набожные!

Но эта особенность, и такая острая, и такая неуловимая, растворялась в трудолюбии Седовых, за что она им и прощалась. Они, работая исправно в колхозе, у себя держали корову, овец, а то ещё и поросят, телёнка; имели большой ухоженный огород, яблони, смородинник, свою баню, свой колодец. Детей у них было четверо, всё сыновья, и ни одного хулиганистого; учились они в школе сносно, и никто из них не курил, и каждый умел, чуть из мальчишек, набивать косу. Все они теперь кто куда поразъехались. Чаще приезжал домой младший сын, учившийся в институте, теперь работающий на заводе.

Ту размеренную жизнь, в которой самое важное решено раз и навсегда, сыновья, к сожалению, не продолжили – и тем строже блюл её сам Василий Васильевич, снисходительно и горделиво подумав о детях: чего-то они не понимают!..

Младший же стал ещё и высказываться.

Едва он поступил в институт и обосновался в городе, в его речи стали проскакивать неожиданные слова – дерзкие, хлёсткие, произносимые притом с нарочитым и вызывающим равнодушием. Василию Васильевичу всерьёз казалось раз от разу, что сын оговорился, но неумолимо вытекало из них, что он, Василий Васильевич, в чём-то виноват… И не заметил он даже, в какое утро впервые проснулся с таким чувством, будто бы необходимо ему доказывать кому-то, что он, например, не вор…

И так же незаметно наступили дни споров, ссор, криков, ругани.

Сын Колька говорил такие вещи, что поначалу было просто удивительно, потом добавилось чувство отвращения, брезгливости, потом – страха. Страх, однако, успокоил Василия Васильевича в одном: значит, так, как говорит сын, говорить нынче позволено, иначе его давно бы выгнали из института, если не чего-нибудь похуже. И ещё крепче стало чувство досады, неприязни, гнева…

Колька, стоя посреди комнаты со сложенными на груди тонкими руками или лёжа на диване и напряжённо глядя в книгу, вдруг, зацепившись за какое-нибудь выражение отца или за фразу, сказанную по радио, вымётывал из себя очередь слов, короткую и болючую. Василий Васильевич отвечал озадаченной, но строгой репликой. Тогда Колька вымётывал другую очередь, ещё более ранящую. Голос Василия Васильевича с каждым ответом невольно возрастал и переходил на крик. В конце концов в крике его смятённом слышалось, что он припёрт к стенке, он в замешательстве, что ему больно и что выкрикнутый им довод у него последний, крайний, даже запасной. Добавлял он при этом, не умея уже скрыть стыд за свою беспомощность, в голос басовитой грубости:

– Ты на масле сидишь!..

И после этого вытягивался истерично-победно, уверенный в том, что сын – поражён его резоном или если не самим резоном, то по крайней мере пониманием того, что у него никакого другого больше не имеется.

И вот сын – которому было дано понять, что у отца в запасе доводов нет, – не смирялся, не умолкал. Он отвечал. И тоже криком, и тоже добавлял в голос грубоватого баска, юношеского, неверного:

– Так вы за кусок масла, что ли, Христа-то предали?

Находились они при таких разговорах всегда в разных комнатах – чтобы не смотреть друг другу в глаза.

– Мы работаем!..

– А это проще всего!

Наконец однажды разговор произошёл уже в комнате в одной. Василий Васильевич, взвинтив голос до крика, вдруг уронил его до шёпота и, стоя перед сыном, и даже глядя ему в глаза, и даже поднося к его лицу кулак, испачканный половой краской, сказал прояснённо:

– Вам бы финскую пережить хотя бы…

И сын впервые не возразил – покраснел. И не потому, что не знал тогда, что именно в это самое время, в эту самую, может быть, минуту на другой войне, на афганской, гибнут его сверстники, а потому не возразил, что теперь ему было дано понять нечто такое, на что возражать человек, порождённый другим человеком, неприспособлен.

И дальше стало всё по-другому. Сын приезжал, но ни слов, ни ругани, ни даже разговоров на те больные темы уже не было. Зато иногда от Кольки попахивало винным перегаром. Потом он стал являться и выпившим заметно. И начались разговоры уже на эту тему, опять же новую в доме Седовых. Возобновилась ругань. В ней участвовала, конечно, и мать.

К лету скандалы так утомили, что,