Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

когда Колька приехал на каникулы, родители, наблюдая за ним, ругались между собой – уж дошло и до этого. Тем более что с пьяным разговаривать было бесполезно, а трезвый он был смиренно работающим и молчащим беспомощно. Иногда уходил он неожиданно из дома и по целым дням пьянствовал где-то с местными мужиками. Спал он не в комнате, а на сеновале, постелив старую шубу. Потом не спускался оттуда до обеда – вылёживался.

Раз Василий Васильевич в полдень зашёл на сеновал и окликнул сына деловито:

– Николай!

– Да, – быстро и внятно отозвался тот, как всегда это делает любой, кто протрезвел после выпивки.

– Ты если от вина помрёшь, так я тебя хоронить не буду.

И Василий Васильевич так же спокойно, помяв для чего-то корзину и положив её на то же место, ушёл с сеновала. Шаги его по лестнице в тишине были размеренны: они не заторопились, не замедлились.

Всё то лето прошло скомканным, как бы потерянным.

Колька надолго уезжал в город. Что он там делал, по жаре, в пыли?.. Наметилась в нём какая-то хлопотливость. И уже эта хлопотливость мешала родителям сосредоточенно вглядываться в сына. Ведь мучила очередная неразгаданная забота: сын больше не выпивал.

Пошла между тем вторая зима его учёбы. И по-прежнему о вине не было и речи.

И не было споров – теперь уж никаких.

Василий Васильевич за этот минувший год, среди криков и волнений, даже не заметил, как ещё больше возросло уважение к ним у деревенских: ведь все знали, что их сын учится в институте, первый из четырёх сыновей, – а родители, Седовы, по-прежнему ведут себя невозмутимо, сдержанно и деловито. Никак не сблизило их с односельчанами и то, что в прошедшее лето Коля, их сын, запросто чокался с пьянчужками. По-старому были они, жившие обыкновенно, всё-таки сами по себе. И Колькины гулянья ещё больше на это указали. Признались наконец-то в этом и сами Седовы: не такие они, как все деревенские; пожалуй, и раньше всегда они так думали, просто не говорили этого друг другу прямо. Ну конечно же, не такие! Хотя их жизнь, протёкшая у всех на глазах, внешне от жизни прочих не отличалась.

Вернувшись с войны, молодой Вася Седов женился на местной девушке. Через некоторое время, пожив у тёщи, стал он строить дом: таскать на лошади хлысты из лесу, рубить сруб.

Строился основательно, а не лишь бы как – по книге строительной, с рисунками. И, начав с фундамента, отнёсся к нему особенно серьёзно – что было лишними усилиями и затратами, на взгляд местных мужиков: он заливал ленту и бутил её камнями, которые собирал по округе. Камней нужно было много, и самый большой из них он на лошади приволок, обвязав верёвками, от разрушенной до войны церкви; это был, впрочем, не камень, а монолитная глыба крепкой кладки; её он спустил в траншею под передний правый угол – как и положено, уделяя углам особое внимание. Уже и тогда, партийным придя с фронта, отличался Василий скромностью, требовательностью и принципиальностью в идейных вопросах: несколько лет был даже секретарём местной ячейки. И в этом – в принципиальности, в преданности, в верности – он был одинаков постоянно. Какие бы новые пути ни открывали деревне радио и газеты – он как бы только этого и ждал: тотчас готов был исполнять. И какие бы уныния и непогоды ни витали по колхозным полям и фермам – везде был зорок глаз у группы народного контроля, возглавляемого одно время им.

Вспыхнувшие споры с сыном заставили было Василия Васильевича собрать в себе всё, во что он верил, в одно место в душе и сжать, словно в кулаке. И неожиданно прекратившиеся перебранки, тишина в доме, спокойные разговоры теперь тоже немного нервировали.

Наконец Василий Васильевич не вытерпел и спросил у сына таким тоном запальчивым, чтоб тому было понятно, о чём заводится речь:

– Ну, чего же не ругаешь?

Сын молчал долго. Видно было, что из тех многих слов, которые он, конечно, говорил себе всё это время, он сейчас выбирал самое точное. И он ответил:

– Горжусь тобой. Вот и всё.

Василий Васильевич был поначалу просто по-отцовски тронут. Но потом всё более озадачивался: он понимал, боясь это понимать, что слова сына относились не к его биографии, боевой и трудовой, а именно к тому времени, когда он с ним так жестоко ругался.

Между тем, год за годом, Николай институт благополучно окончил и вскоре женился. Свадьбу гуляли в деревне, в родном доме. И не забыл Василий Васильевич, выпивший и довольный, превратившийся в разговорчивого мужика, в четвёртый раз в своей жизни рассказать целому застолью, как он строил этот дом.

Жизнь всех сыновей была теперь устроена. Но о своей жизни Василий Васильевич всё продолжал думать. Ведь оставалось недоговорённым что-то о важных для него вопросах. И он даже иногда жалел, что те споры с сыном навсегда, по всему, прекратились. Но понял, что тогда сын Коля просто пожалел его; да, пожалел; хотя ему самому далось это трудно – сдерживался, вот даже и пил… И до сих пор Николай отмалчивался, когда говорилось по радио или дома обо всём важном для Василия Васильевича. Но однажды, как бы уловов, что отец думает именно об этом, сам пошёл на разговор, который, впрочем, начался и кончился его словами:

– Не потому ты такой верный партиец, что убеждённость в тебе, а потому ты верный – просто верный, – что у тебя камень под домом от церкви.

Вот теперь и думай. И от верности своей не откажешься – ведь действительно верный. И от того, что, оставаясь верным, в самом деле жил и живёшь на этом камне, – тоже не откажешься. И даже – глядя на старость! – если откопать у переднего правого угла фундамент и выбить, выкрошить из него ломом тот вездесущий камень, то всё равно не откажешься от того, что ты, будучи верным-то, начал строить дом с того, что прежде всего заложил этот камень…

Вот теперь и гадай.

А уж гадать-то – некогда.

Да неужели жизнь и правда к преданному сердцу так жестока?..

Не может этого быть.

А как может быть?

Как есть.

Всё шло своим чередом.

И идёт.

И будет идти.

Василий Васильевич, полусонный, мнёт газету, плохо видя, ничего не разбирая. Но твёрдо проговаривает:

– Не-ет. Не откажусь. Не откажусь.

Ярославль, 7 ноября 1991

Горе не беда

1

Петух взлетел на огород