Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Емеля, сидя на печке, долго смотрел на него в тоске непонимания. Ему было приятно-зябко от росистого ветерка, катившегося через лужайку, посреди которой стояла печка.

– Опять день, хоть и не звали его, начался, – проговорил он, прислушиваясь к себе.

Петух поспешно спрыгнул на траву – и сразу испугался, так как не было ему никакой угрозы.

Емеля, взбодрённый хлопками крыльев, зевнул и потянулся, шлёпая лаптями по приступку. Заморгал живее, обмахивая видимый ему мир соломно-светлыми ресницами.

Потом догадался – и свистнул.

Тучка боязливо поскулила над его головой на трубе, где она лежала, ожидая намерений хозяина, соскочила к нему, положила лапы сзади на плечи, лизнула шею, толкнув холодным носом шапку Емеле на глаза.

– Ведь, на меня глядя, не умывалась ещё! – усмехнулся Емеля, довольный, что есть кому возразить.

Он деловито слез на траву, расшугав кузнечиков, – и растерянно встал, жалея, что слез.

Тучка сиганула за ним, словно её звали кормить или играть с нею. Запрыгала от радости, что она – собака, что у неё есть хвост, лапы и желание бегать. Припала мордой к траве возле ног хозяина, оттопырив свой зад, но не дала Емеле почесать у неё за ухом, а отскочила с ласковым визгом, побуждая его развлечься, хотя и не сходя с места. А если бы хозяин ступил хоть шаг с охотой к пешему пути, то не поверила бы своим смородинным глазам.

– Ух, стерва дорогая! – хлопнул пугающе Емеля ладонями.

Тучка шарахнулась в сторону и во всю мочь, прижав уши, побежала вокруг печки. Емеля, уперев руки в бока, крутился на месте, сопровождая собаку взглядом и подзадоривая:

– Ишь ты!.. Разве можешь так-то?..

Тучка, вмиг промочив чёрное брюхо в росе, ошалело кружила и кружила. Но она уже не топтала траву, а лишь задевала рослые травинки. Потом уж не стала касаться и травинок – вся целиком была на виду со всеми своими лапами; и брызги прытко летели с её шерсти. Скоро Емеле, чтобы следить за нею, надо было поднять светлые ресницы и прикрыть рукавом глаза от низкого пока солнца. Улыбался он снисходительно – как бы слушая немудрёную загадку. Тучка в высоте задела густую ветку берёзы, перескочив через неё, как через куст, – и, напуганные этим шумом, с соседней сухой берёзы вспорхнули несколько ворон, затаившихся было там. Тучка, завидев их, резко изменила свой путь, так что с разбегу перекувырнулась в воздухе и помчалась, ещё пуще работая лапами. Вороны, уворачиваясь от неё, метались куда попало, похожие теперь на рваные тряпки. Потом они все, и вороны, и Тучка, пропали за макушками деревьев; где-то неподалёку раздалось отчаянное хриплое карканье.

Емеля же, задрав голову, всё смотрел и смотрел в матово-голубое ровное небо и при этом занимался слюдяной пылинкой у себя в глазу, которую никак не мог поймать сосредоточенным взглядом, которая увёртывалась, скользила на зрачке в сторону.

Он наконец устал и опустил глаза, часто моргая ими, под ноги. Потоптался на месте.

– Хорошо, что лапти с вечера не снял.

Обошёл печку вокруг, решая, за каким углом ему прислониться. Потом, заправляя верёвку на поясе, задел ложку и взялся за неё, старательно обкусанную. Сразу вспомнилась ему еда и он сам за едой.

– Так уж и быть, – сказал он.

И на эти слова привыкший к ним чугунок с кашей вылетел, покачиваясь, из хайла и, написав дымком в воздухе серп, гулко установился на печке.

Полез туда к нему и Емеля.

Он полулёжа ел горячую кашу, временами отдуваясь, пуская изо рта облачко пара, и само собою поглядывалось по сторонам.

Из бревенчатого старенького дома, что был по соседству с лужайкой, вышел Автоном, голый, как всегда по утрам, до пояса, чистя на ходу своей маленькой щёткой зубы, посмотрел на печку с Емелей и медленно ушёл обратно.

Емеля недели две тому назад, проезжая тут, познакомился с ним и нечаянно сделался соседом. Автоном тогда попал молотком себе по пальцу, хотя в это время заколачивал в стенку крыльца гвоздь. Емеля, чтобы пострадать, остановил печку возле его калитки. Автоном кинулся подпирать стену дома спиной, забыв, наверно, о боли, прижал ценный молоток обеими руками к груди. Он по возрасту был старше Емели и поэтому имел бороду, а теперь – и вытаращенные глаза. Емелю он, смятенно заулыбавшись, сразу, видно, узнал, так как не спросил у него об имени, когда заговорили. Тучке, ради знакомства, пришлось соскочить с печки, пробежаться до крыльца и понюхать у бородатого штанину.

– Про тебя сказки рассказывают, – доложил Автоном уважительно и без того известную Емеле историю.

– Всё врут, стало быть, – безнадёжно рассудил Емеля, нехотя разглядывая одеяние Автонома – его тугие синие штаны со множеством карманов.

И покатил было дальше по своим, неведомым ему, будущим делам. Но печка вдруг, почуяв, наверно, его невнятное хотение, остановилась, едва он чуть отъехал. Емеля сам не сразу заметил это: он упрямо, опустив солому ресниц, смотрел в землю. И так он просидел, обхватив колени, с утра до полдня. Тучка терпеливо пережидала это дело хозяина возле его лаптей…

Медленными шажками и всё почёсывая в бороде, подошёл Автоном и остановился в своём огороде, трепетно щупая пальцами жердь.

Емеля, ощутив, что на него смотрят, глянул в сторону Автонома – на одинокий, у колодца, дом, на огород – и понял мельком, что хозяин хуторка бо́розды на грядах обхлопывать не умеет и что в своём хозяйстве разводит лишь одного пёстрого петуха.

Обрадованный, по всему, таким равнодушным взглядом и, видно, раздосадованный им же, Автоном смело схватился за жердь и крикнул дерзко и призывно:

– Емеля, почему бы нам не побеседовать, не пообщаться?

– Начать да кончить? – Емеля вытянул затёкшие ноги.

– Допустим, – крикнул Автоном. – Между нами, несомненно, найдётся что-то общее. Вот обрати внимание. Сам я, собственно, деревенский. Одно имя что значит. Родители, видишь ли, такое подобрали. Впрочем, я не жалуюсь. Звучит оригинально. – Он внятно, будто в разговоре с глухонемым, проговаривал слова. – Проживаю я в городе. Квартира, семья и прочее. А теперь решил на землю, так сказать, осесть. Ну, отчасти. Вот дом купил у одной старухи. Природа. И электричка рядом. Петуха приобрёл в деревне. Чтоб уж без разных там будильников!

Емеля, поглаживая Тучку, выдёргивал из её шерсти репейные семечки.

Автоном, ожидая ответа, очень по-человечески поморщился и подул на обмотанный белой материей палец.

Емеля, поёжась, сжал свои пальцы в кулак и спрятал их под мышки.

– Меткий ты!

– Ой, не говори…

Тучка, слыша, что дело идёт к затяжным разговорам, поняла, что