Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

каждому лом и лопату… Солдаты весь городок, где находится часть, вдоль и поперёк исчертили траншеями; они, орудуя ломами, еле державшимися в ладонях с лопнувшими мозолями, невзначай слышат сетованья проходящих мимо женщин, мол, вот солдаты мучаются, а работу их пишут в наряды местных сантехников, и если б не солдатики, так мужикам в ЖЭКе не за что было бы и зарплату начислять… И Костя с обидой догадывается, отчего утром из строя долго не выходили: все ждали, мол, чего нас, кроме косьбы, ещё ждёт; косьба – работа уже обеспеченная, а вдруг, дескать, будет предложено чего-нибудь полегче; вот если б, мол, сразу все работы перечислили…

И Костя теперь с немалым недоумением, как и утром было, слушал солдатский работоненавистный разговор. Но чувство его, которое он нынче обозначил моим именем, так сильно и свежо, что он нежит сейчас в себе лишь его.

2

Я – свободный и простой взгляд Кости, взгляд на работу; я – приверженность Костина к работе; не к той, скажем, вещице или вещи, которую он изготовляет, и не к движениям своим, не к ладности даже их; не к усилиям своих мышц, крепких и послушных, а я – отношение его к самому себе как к работающему.

Когда, правда, Костя работает, то он так, как я сказала, о себе не помышляет, а работает и работает. Но когда он перекуривает, то или томительно радуется такому своему отношению к самому себе и других к себе, или огорчается, если такого понятного и простого взгляда на себя, рабочего, ни в нём, ни в других нет.

Сейчас у Кости настроение злое. И всё из-за одного-единственного гвоздя. Стоял Костя у дома, который они, студенты, строят, и смотрел, как однокашник, товарищ его, обивает стену дома тёсом; тот по гвоздю молотком не бьёт, а гладит, и доски одну к другой не притягивает, щели оставляет. Костя подскочил к товарищу своему, вырвал у него молоток, доску носком топора поджал плотно, гвоздь наставил, хвать по нему молотком – и по шляпку.

Товарищ покраснел; все, кто ни был рядом из стройотрядовцев, засмеялись. А Костя, вместо того чтобы ещё и поругаться, смутился, стыдясь своего порыва, и отошёл в сторону.

Разозлила было Костю наглость, с какой товарищ гнёт гвозди, оставляет щели: ведь известно же, что молотком по гвоздю надо бить резко. Тут было как бы этакое упрямое баловство, как бы, если на то пошло, насмешка над ним, над Костей. Ведь так молотком тюкать, как тюкал товарищ, можно, лишь имея в себе презрение. И что это за презрение? Не к молотку же оно, в самом деле, и не к доске. Тут, при такой, с позволенья сказать, работе, должно быть презрение к чувству, к чувству любви, любви к работе, к своей работе, то есть к себе как к работяге.

Но Костя едва увидел, как товарищ покраснел, сразу и осёкся и ушёл. За свою несдержанность раскаялся: ведь тут было нечто удивительное – гвозди заколачивать товарищ попросту не умеет!.. И нет в нём, в товарище его, балующемся молотком, ни презрения никакого, ни наглости никакой.

Костя бродил в стороне от всех и стеснялся вернуться к стройке: будто бы там прочитали его сердечное к кому-то письмо… Угораздило же его забыть, что он, да, отличается от теперешних своих друзей-студентов так же, как отличался недавно от тех солдат, которые радовались косьбе не потому, что в руках коса, а потому, что она всё-таки не лом. Забыл, что у него есть я, Работка.

Недаром его так раздражало с самого начала в стройотряде всё стройотрядовское. Мальчишек, девчонок, вчерашних школьников, после первого курса обязали, как обвязали: отработать или в стройотряде летом, или осенью в колхозе. Тех, кто записался в стройотряд, заставили одеться в придуманную кем-то форму, на грудь приколоть значок, а на рукав нашить эмблему; на месте временного пребывания поставить шест со знаменем и каждый день строиться возле него; рисовать стенгазету, вешать её там, где спят, и выступать перед коренными жителями с самодеятельностью. А вот спросить хотя бы, кто умеет держать топор, пилу, молоток, лопату, мастерок, кисть, – об этом не спросили. Заставили трудиться всех, кто умеет и кто не умеет, кто старается и кто ленится, вместе заработок делить поровну. И отряды эти так называемые навязали каким-нибудь организациям, которые должны с ними нянчиться. Те их ждут и не ждут. Отряд, в котором оказался Костя, прибыл в глухомань на мелиорацию, каналы дёрном обкладывать – а каналов тех загодя почти не накопали. Хорошо, что в местном колхозе подвернулось дом построить, собрать по чертежу из комплекта щитов-брусков типовой домик, чтоб хоть какая-то зарплата была. Взялись за это несколько парней, в числе их и Костя, и сам командир отряда – у него-то Костя сегодня и вырвал молоток…

Товарищ этот институтский, Юра, стал потом, вечером, уже не краснея, доказывать Косте, что не всем же и каждому нужно умение забивать гвозди, держать топор, что каждый должен каким-то одним, по идее, делом владеть, каким-то одним делом заниматься: кто – физическим, кто – умственным; потому как – разделение труда: один копается в земле, другой летает в космос. При этом Юра добавлял часто своё любимое выражение: «Ты, конечно, меня извини».

Костю эти рассуждения, и при всех, очень смутили. Однокурсники его явно стали догадываться, что́ в нём, в Косте, сидит. И отмолчаться было нельзя: ведь успел уже себе нажить авторитет бригадира; пришлось пробормотать, мол, если каким-то делом не владеть, так нечего за него и браться… Противно ему было: говорить нужно, но не скажешь тут самого главного, что надо бы сказать. Даже советом, даже примером сразу и всем не поможешь. Этот самый Юра, с лёгкостью отказавшийся от своего первенства в отряде, от своего командирства, он, когда нужно стукнуть по бруску обухом, часто забывает перевернуть топор – и со всего маху рубит остриём…

Неприятно Косте было даже и уважение, которое он к себе чувствовал. Всё дело в том, что от его способности забивать гвозди зависит заработок всего стройотряда. Да и само это уважение однокурсников какое-то странное, как бы жалостливое: надо же, студент, как и все, живи и радуйся – а он ещё для чего-то таскает в себе умение запросто дом построить!..

Снова и снова Костя видел, что ему в городе, в вузе, надо ото всех таить не только знание сугубо деревенских слов, почему-то смешивших всех в общежитии и в аудитории: паука он однажды назвал