Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

что, не желая колоть дрова и топить печку, готов залить всю землю, как при потопе, водохранилищами; за то, мол, что физическому труду, который всегда под рукой, предпочитает толкотню за пособиями по якобы безработице.

Костя слушает, молча соглашается, рассеянно смекает, что оба его приятеля, пожалуй, правы: люди, все люди на земле, понятия нажили себе извечные одни, а устремления-то у них, у людей, совсем другие… Но что ему до всего этого – он чувствует себя виноватым, и уже давно. Он в последнее время всё чаще стал вспоминать одну свою вузовскую однокурсницу: когда он однажды простудился, заболел, она приносила ему в студенческое общежитие поллитровую банку малинового варенья. Он тогда, охотно встречаясь с нею, не сразу догадался, отчего на ней не женится: стыдно ведь было ему, деревенскому, жениться так, голышом: снимать комнату, ютиться, ходить по одной половице, да и то по чужой. Надо сначала себе дом построить! И даже после того, как девушка та вышла замуж, всё виделось ему оранжевое солнце в ветвях, которое он увидел, когда косил в армии, – ведь тогда он впервые понял, что у него есть я, Работка; и как же бы он, если б решился с той девушкой есть варенье вместе и всегда, смог, студент, дать ей то, что хотел бы и должен дать – свой дом… Без дома своего не надо, выходит, было и той девушки. А потом, без той девушки, не позаботился и о доме своём… Вот теперь, считая себя виноватым, он и спрашивает: уж не больной ли какой, дескать, я?.. А я, Работка, отвечу за него: он, может быть, просто эхо?..

Встречается Костя иногда, от нечего делать, и с Юрой; тот всё резонёрствует и работает, судя по всему, там, где этих резонов много, – на базе какой-то. Шли они как-то по городу, и вот попался на улице знакомый Костин – один из тех неказистых подсобников сварщика-богатыря. Подсобник этот, его звали Димка, почём зря стал ругать своего бывшего работодателя, мол, много он командовал. Юра принялся Димку утешать, успокаивать, заверять, что скоро все командиры будут отменены. И, словно они давным-давно, Юра с Димкой, были знакомы, нашли они друг в друге какой-то интерес – на будущее. Костя же понял их интерес по-своему: посоветовал всё-таки Димке летом передать привет верзиле.

…Костина-то я Костина. Но в ту ли всё радость я ему? Надо бы, и сам чувствует он, что-то с собой делать… Ни семьи, ни жилища. Как уехал из деревни, так всё одно, по сути, и то же: сначала казарма, потом студенческое общежитие, потом – заводское; и конца ведь не видать. Он недавно подсчитал, сколько домов построил; оказалось – ровно двадцать; чётное число, горюет теперь, несчастливое…

И всё чего-то ждёт. Когда, например, шабашники – люди, умеющие что-то быстро и добротно делать, – будут править жизнью, когда тот, кто делает что-то, будет жить по крайней мере не хуже того, кто лишь пользуется тем, что сделано кем-то. А что же, я бы, Работка, не отказалась от такого: чтоб не в подругах тайных, не в невестах вечных у него быть, а в настоящих жёнах; чтоб он был моим гордым хозяином – чтобы не надо было ему меня таить.

Или если не с собой, то со мной надо ему что-нибудь делать. А что ему со мной поделать? Я ведь не деревня та, её, пусть и затопленную, можно всё-таки на карте увидеть в виде точки, можно у какого-нибудь старика, у Костиного, например, отца, в паспорте прочитать о ней как о месте рождения, можно даже меня вообразить или нарисовать и любоваться той картиной. Но ведь я – не деревня. Я то, за что любят. Можно кого-то любить и разлюбить. Но то, за что любилось, разлюбить нельзя.

6

Раньше он строил дома. Теперь строит думы.

Ждал Костя перемен – и дождался.

Теперь у меня, у Работки, много времени слушать Костины чувства и выражать их в словах для самой себя: теперь у него сплошной перекур.

Просто нынче ничего, кроме дум, строить нельзя. У того, кому нужен дом, нечем за кирпич и дерево платить; тому, кто готов строить, нечего будет, если он даже договорится об оплате заранее, потом получать: бумажные деньги станут ещё, так сказать, бумажнее.

Выгодно нынче только одно: не делать что-то, а покупать уже сделанное и перепродавать подороже.

Что гром грянул, понял Костя не тогда, когда накопленные денежки у него слетели, а тогда, когда увидел он по местному телевидению знакомое лицо. Говорил по телевизору диктор восторженно, дескать, вот и у нас в городе появилось то, без чего никак нельзя, – аукцион. И показывают на экране мужчину моложавого, солидного; он молоточком постукивает по какой-то висящей металлической тарелочке, – Сёма это Смирнов!

Поёжился Костя немного, да и устроился, куска хлеба ради, в магазин ночным сторожем: сидеть, курить, читать и – ждать, когда можно будет опять строить.

Устроился он в магазин через знакомых, через старых товарищей: не ко всякому тут доверие, ведь магазин, давно таких не бывало, коммерческий. Когда Костя заявление, как и тут положено при устройстве, писал, то несколько раз переспросил у хозяев, как звучит полное название магазина, всё просил проговорить его внятно: акционерное, стало быть, общество «Иллюзион-маркет» – так, Косте подсказывая, продиктовал директор заведения и – покраснел.

Ещё бы – ведь это был Юра. Юрий, по-нынешнему, Иванович.

Да, тогда, с год тому назад, познакомился он, Юра, при Косте с Димкой; и вот Димка, Дмитрий Степанович, позвал Юру, Юрия Ивановича, в директора, – пригодятся же его старые знакомые! – а сам стал коммерческим директором.

Обязанности у Кости простые: он приходит к закрытию магазина, и там Дмитрий Степанович, уходя последним, запирает его на замок до утра; спи, читай; будут грабить – звони в милицию.

В те дни, когда Костя устраивался, завезены были в магазин огромные тюки тяжеленные, обмотанные плотной материей и перетянутые по ней металлической лентой, с какими-то, по материи, иностранными размашистыми буквами. Сказали, товар, мол, из самой Америки. А что за товар, видно стало, когда принялись его продавать: тонны заношенных и застиранных джинсов, всех размеров и фасонов. По магазину месяца на два растёкся новый, заморский, что ли, запах: чем-то, значит, при стирке те джинсы были пропитаны, чтобы при перевозке с континента на континент не прели, не гнили.

И вот целыми днями грузчики-вышибалы и сами продавцы раскрывают тюки и сортируют джинсы, решая, почём продавать… кило. Сами для себя сразу понабрали те, которые