Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

– тоже, как и Костя, закинувший диплом, – куролесил уже не с десяток ли лет, да не по одной области, а и по соседним. У него были уже, добытые теми скитаниями, квартира кооперативная, машина, семья и не один десяток тысяч на книжке. Он работал, не прячась за какую-нибудь старуху, по договору; справку, чтоб не привлекли за паразитический образ, всегда имел в нагрудном кармане. И планировал, как сказал Косте при знакомстве, пошабашить ещё года три-четыре, обновить машину, удвоить сумму сбережений – а потом ему ни стаж, ни пенсия не нужны будут. Бригада у него не была, если вникнуть, бригадой: двое других были, скорее, подсобными рабочими, трудоустроясь, так сказать, к нему на время очередной шабашки, и получали деньги из его рук; один таился от алиментов, другой – от следствия. Верзила запросто с подсобниками своими пил; легко с ними сходился, легко расставался. Те беспрекословно и угрюмо слушались его. Сам он искал работу и договаривался. Днями и неделями рыскал, случалось, по округе; и всё это время подсобники торчали где-нибудь в кочегарке, лежали, пили, играли в карты; ждали, когда вожак их свистнет; тогда выползали из своей норы – и в ливень, и в холод. Сам же вожак, если не надеялся найти работу в ближайшие дни, хлопал дверцей своего автомобиля и уезжал в город, домой, к семье. Он, берясь за что-то, не слушал, как Костя, сколько ему положат, а сам диктовал. И к нему шли, потому что – мастер. Колхозы и совхозы относились к такому раскладу с пониманием, частники – не всегда. Поневоле приходилось учить их жить. Один частник попросил его сделать газопровод, подключить свой дом к системе колхозной; обещал столько, сколько мастер спросил. Вожак своих поднял, сделал всё за два дня. А частник при расчете даёт вдвое меньше, чем договаривались, дескать, просчитался я, не думал, мол, что тут дела – раз плюнуть. Жаловаться сварщику некому. Он и закопал, когда никто не видит, в траншею баллон с газом. Хозяин радуется: и газ идёт, и заплатил мало. Но недели через две газ в баллоне обычно кончается… Костя, слушая такие истории, радовался на вожака-великана: будто тот защищал и его честь. В другом месте частник нанял подсоединить его дом к водопроводу, а сделали – платит тоже меньше. Пришлось между делом сунуть в трубу яйцо, обычное сырое яйцо. И этот хозяин до поры радовался: вода – идёт, деньги – целы. Но через неделю яйцо в трубе, заваленной землёй, начинает, как известно, гнить; от воды несёт тухлятиной. И если на свете найдётся такой же точно шабашник, который вразумит, то и тогда надо целый, может, месяц держать в доме кран открытым, чтобы трубу промыло. И, слушая его, умилялся Костя каким-то ненавистным ему раньше умилением. Умилялся, забывая на минуту, что у него есть я, Работка.

5

Живя в общежитии, когда без работы, Костя скучает и всё это время перекурное отдаёт непоседливому нервному ожиданию, ожиданию чего-то важного, без чего шабашить дальше вроде бы и нельзя.

Как чудно́! Большая такая страна, много так людей, так густы́ у них делами-трудами времена прошедшие, и у страны, и у людей, – вон, даже имя моё деревням давали, – а касания того, как бы ладонь в ладонь, между людьми и страной, чтоб в руках и в душах тепло накопилось, нету.

Противно Косте вспоминать про баллон, закопанный в землю; но противно вспоминать и про то, что современник умелого работягу считает хапугой. Который из них истинно дерзок и почему такое повелось? Почему работяга смотрит зверем? Потому что на него смотрят зверем. Почему не он, не пахарь командует жизнью? Ведь всем надо кушать, жрать, есть, а съесть можно, кроме диких яблок в лесу, лишь то, что выращено, сделано – кем-то сделано…

Видел недавно, зимой, Костя не кого иного, как Сёму; видел издалека, близко к нему не подошёл, и так всё стало ясно. Тот, само собой, на желанной теперь работе, на руководящей: возле райкома партийного двое сантехников крутятся у люка канализации, а Сёма стоит в нескольких шагах и смотрит, сунув руки в карманы шубы, по сторонам – из окон райкома видно, что контролирует работу, а любой знакомый, проходя мимо, подумает, что никакого отношения к этим грязным сантехникам он не имеет, что просто дышит тут свежим воздухом. Надейся, что он тебе, шабашнику, руку подаст!..

И вот Костя в зимние, бесшабашные, вечера всё чего-то ждёт и ждёт. Весны ли, чтобы опять податься на строительство домов? Читает, смотрит кино по телевизору в ленкомнате. Или он ждёт, что ему, построившему целую деревню домов, вдруг за это дом для житья дадут? Не помирать же ему в общежитии. Не жениться же, как бывает, на квартире. Не лентяй же он. Не игрушечные домики он строил. Никогда он на это не рассчитывал – но неужели на всём белом свете никто не знает, что он построил деревню?! И почему бы ему за это не получить – нет, не дом, не квартиру, не комнату даже в квартире, а хотя бы комнатуху в какой-нибудь коммуналке?..

Заходят иногда к нему ребята его, двое, с брякающей сумкой; заговаривают о будущем лете; спорят между собой, и всё о том же. В последнее время, как заметил Костя, они словно бы нарочно выбирают ту тему, которая не даёт ему покоя. Будто они наконец догадались, кто в Косте сидит… Один доказывает другому, что не было и нет никаких таких классов и что не было никаких таких революций, кроме одной – научно-технической, которая и длится уже целый век, освобождая множество людей от физического труда. Раньше, мол, когда-то и где-то были рабы, много рабов, чтобы единицы не работали и поживали всласть. Теперь нет рабов, а есть машины и роботы разные. Но пока эти роботы не могут обработать всех. Поэтому некоторое время, которое сейчас как раз на дворе и которое ещё лет, может, сто будет продолжаться, в мире налицо переходный, нервирующий всех этап: одни освобождаются от физического труда скорее других. И вот, дескать, первые благодаря своей изворотливости, какими бы эта изворотливость идеями и должностями ни прикрывалась, достигли своего; вторые, по причине нежелания или неумения изворачиваться, или из-за лени, или из-за простой склонности и любви к физическому, ручному труду, волей-неволей обрабатывают первых. Другой напарник, тоже поглядывая на Костю, возражает: человеку, дескать, наказано было от начала начал добывать себе хлеб в поте лица, и он, человек, ещё ответит за то,