Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

дружбу Юры с Сёмой. Правда, вместо Юры работает теперь другой студент, то есть молодой мужик. Сам же Юра не поехал работать, признался, что тяжело; предпочёл он, чем и выгоден был ему на этот раз липовый стройотряд, быть в списке тех, кто только числился, – ведь двенадцать студентов из восемнадцати были год от года по-своему благодарны Костиному отряду: не ездили ни с ним, ни в колхоз.

Те же нынче и дома щитовые. Освоили ещё и панельные, тоже сборные; немногим отличаются.

И – прежняя досада у Кости. Как бы порядок такой изменить? Почему молодые мужики, желающие подзаработать, должны зависеть от дяди, кормящегося словами, не подлежащими спору? Почему можно заработать лишь тогда, когда у твоего товарища есть какой-то особенный школьный друг?

Об этом иной раз, во время ужина, который всегда у них затемно, переговариваются и все в бригаде. Костя же, вроде бы и довольный такой теме, тогда всё-таки тайком жалеет, что говорят только об этом: что говорят о работе, о своей работе, ругательно.

4

Костя ещё до окончания института предчувствовал, что жить ему, по всему, на стороне, то есть – трудно, что всё зависеть будет от того, махнёт ли он рукой на меня, на Работку. За время учёбы вёл он себя так сдержанно, словно дружил с какой-то девушкой, не очень красивой и очень скромной, никому и никогда о ней не говоря. И при этом все друзья и знакомые вузовские – и те, кто работал с ним, и те, кто просто числился у него в стройотряде, – знали его как матёрого бригадира, как этакого атамана отчаянных работяг И, зная про его рабочую строгость и про его хватку, не только с завистью, но и с некоторым страхом, что ли, догадывались: поведение такое должно питаться чем-то изнутри – словно бы догадывались о той подружке, которой он верен, и, всматриваясь в его глаза, как бы гадали, какова она сама из себя.

А тут, после вуза, Костя, попав по распределению в один отдел заводской, почувствовал себя так нетерпеливо, будто не хотел больше держаться со своей подругой в тени и торопился быть с нею рука об руку, пусть и на людях. И потому в отделе том, где были люди кто с дипломом, кто с кандидатской, глянув только на Костю, сразу его раскусили, в три дня и в два счёта.

Все приходившие в отдел поутру, мужчины и женщины, и лишь немногие по возрасту старше Кости, так много знали анекдотов про армянское радио, что даже соревновались в этом между собой; на целый рабочий день становился настоящим героем тот, кто приносил с утра анекдот новый. И все на Костю поначалу поглядывали призывно, ожидая от него если уж не анекдота, пусть и старого, с бородой, то по крайней мере поддержки в коллективном смехе. Но Костя, слушая анекдоты и видя, как смотрят при этом на него, чувствовал себя оскорблённым, не менее того: словно ту девушку его, тихую и некрасивую, все не таясь разглядывали. И терпение у Кости лопнуло, когда весь отдел как бы стал подругу его ещё и вслух обсуждать. Такое настроение взыграло в Косте, когда отдел решился показать ему до этого скрываемое от него пристрастие – выложил однажды на стол спичечный коробок. По коробку, поставленному на длинное, с серой, ребро и чуть сдвинутому с края стола, надо было щёлкнуть снизу ногтем большого пальца. Если коробок, покрутившись в воздухе, падал плашмя, то не давал игроку ни одного очка; если падал на серный бочок, то давал какие-то очки; а вставший на полированном столе стоймя, на бочок короткий, приносил счастливцу очков много, а то и пачку самых дорогих сигарет, не говоря уж об уважении. Костя же, когда ему добродушно, по-домашнему, предложили попробовать, по коробку щёлкнуть, отказался…

И сломя голову ринулся он вскоре в самую что ни на есть приятную для себя жизнь: подался как бы в бега, словно в казаки, – в шабашники…

Прописан он теперь по-прежнему в общежитии заводском, куда вселён был как сотрудник того, покинутого ныне, отдела, но живёт тут редко, просто бывает; договорился с комендантом, чтобы койку его не занимали, заплатил за неё вперёд. Желанное, счастливое времечко ныне у Кости: вся область для него – казачья степь. И всё потому, что он, совсем осмелев, отдался мне, Работке.

Одно только и неприятно: что его, строящего дома по деревням, могут привлечь за так называемый паразитический образ жизни. Пришлось ему, как в своё время со стройотрядом, изловчаться: устроился он в одну контору сторожем, раз в месяц приходит получать деньги – и отдаёт их тут же знакомой бабке, которая и сторожит весьма радиво: ведь Костя ей за поддержку в его судьбе доплачивает.

Словно бы у Кости с невестой длится который уже год некое предсвадебное ликование. От снега до снега мотается он по деревням и сёлам; весь, чаще всего, в пыли, в грязи, в ветрах, в дождях; ночует то у кого-нибудь на крыльце, то на сеновале, то в доме, ещё не достроенном им же, затянув пустые окна рубероидом; пищу готовит то на плитке, то на костре. С ним ещё двое; один – поэт начинающий, возящий с собой повсюду газету с подборкой своих стихов; другой – вахтёр на каком-то пункте, доплачивающий, стало быть, стоящему на той вахте старику; оба они – большие приятели и ругаются только тогда, когда говорят о политэкономии, об истории и о неотвратимом светлом будущем: один – которое на земле, с его авторскими книжками в магазинах, другой – о том, которое на небе. За Костю они держатся, и держатся крепко: деньги получают раза два в году, но столько, что зиму могут жить одними своими увлечениями. Костя же и зимой, ночуя в общежитии, всё шабашит где попало по городу: малярит, плотничает.

Нам – мне, Работке, и Косте – как никогда хорошо. Если б вот не встречи с той сторожихой, которая пугает его тем, что устала дежурить, намекая на небольшую свою пенсию. Если б не угрозы комендантши выселить его как постороннего. И ещё – если б не озлобление, которое он подметил в других шабашниках, притом таких, что во всём его перещеголяли.

Столкнулся раз он, со своей бригадой, на распутьях деревенских с таковскими мужиками. У тех тоже был вожак, добродушный верзила, всё умеющий делать. Он, правда, брался только за такую работу, которую можно свершить быстро и наживочно: сварка, монтаж, газопровод, водопровод, канализация. Этот