Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Верещагина держали в кабинете до прихода жены. Ей и сдали больного на руки. В тот же день ему был оформлен отпуск с путёвкой на юг. Это было сделано даже против желания его жены, так как у той вот-вот должен был быть очередной отпуск, и она, конечно же, возмечтала тоже съездить к морю. Но руководство «согласовало» Верещагина спровадить в отпуск сейчас же – как раз для того, чтоб он ехал именно один: рассудили, что так, по-холостяцки, ему на пляжах легче будет развеяться от ветродуевского бреда.

Как бы то ни было, теперь можно было сделать «окончательные выводы». Присутствовавший на одном из заседаний председатель колхоза – а он на это время к районному руководству стал чуть ли не вхож – сказал как-то к слову, что дояра вчера свезли в райбольницу. У него поинтересовались, какую связь он «усматривает» между историей с церковью и производством молока. Председатель напомнил о Муравине, с которым здесь, в кабинете, весной беседовали. И тут – на свою голову – добавил, мол, причина болезни в том, что он – не имея денег на вино – выпил жидкости для возбуждения аппетита у коров. На председателя испуганно покосились. Заметив это, он сам испугался не меньше: вскочил и стал доказывать, стараясь не махать руками, что церковь тут ни при чём, что на фермах и в самом деле применяется такая жидкость и, мол, анализы подтвердили, что причина болезни именно в отравлении. Только после этого в кабинете успокоились и стали думать дальше.

Ярославль, ноябрь 1988

Поповский дом

Хорошо ночевать на чердаке, в светёлке. От ночной росы свежо, липой пахнет так остро, будто нюхаешь листок, растёртый пальцами, дышится как бы поневоле – нежадно и сытно, а тишина – как стоячая вода в омуте, и как-то тебе тревожно, и душа твоя чутка.

…Я проснулся среди ночи – и не пойму, что случилось: лает и лает собака у дома напротив, через дорогу. Как цепная рвётся, словно дразнят её палкой. Я смотрю на тёмное окно, прислушиваюсь… Нет, машины на дороге не гудят, не разговаривают люди, не шумит ветер, и ни птицы, ни даже кузнечика – лишь тишина, глубокая, бездонная… Но лает собака, лает заливисто, уже срываясь на визг, уже похрипывая, и никак не устанет. Я вспомнил ту взъерошенную собачонку, представил, как она сейчас, выбежав за ворота, азартно и отчаянно бросается на пустую темноту. Что её тревожит? Чего ей надо? Может быть, она сдуру на ночь глядя хвалится своей радивой собачьей службой, или, может быть, ей мерещатся воры, или её злит, что день сменился ночью? Как ни подумай – всё она лает впустую, всё зря…

Чердак для меня всегда был местом странным. Тут ощущаешь себя как-то иначе. Словно ты попал под власть других, необычных законов природных. Так с тобой бывает, когда зимним вьюжным вечером в деревне выключат свет – замрёшь на месте, боясь ни с того ни сего шагнуть, и чувствуешь, что глаза вытаращены и моргают, что руки, словно чужие, летают вокруг… Но в комнате это случается внезапно, а на чердак подымаешься сам. И часто не знаешь зачем.

Станешь выходить, бывает, из дома на улицу и в коридоре свернёшь почему-то не на крыльцо, а к лестнице на чердак, постоишь около неё, глядя вверх, где в полутьме еле различаются стропила, будешь подыматься по этой крутой лестнице, к которой никак не привыкнешь, ступишь на дощатую дорожку, лежащую до светёлки, пойдёшь, держась за перила, туда – и остановишься на полпути… Сумрачно тут, прохладно. Пахнет старым деревом и пылью, холодным кирпичом трубы и вениками. Горит молочно-белым светом маленькое окошко над дверью в светёлку, зияют мелкие дырки в крыше… Стоишь, убаюканный тем всегда неожиданным, всегда новым чувством уюта и одновременно волнения, – и будто впервые слышишь писк ласточки в нескольких метрах под карнизом, глухие шаги по комнатам внизу, отчётливый шум машин на дороге… И думается: как странно, что здесь, где так спокойно, где так много места, все бывают редко: разве что мать повесит на верёвке пододеяльник, если в огороде нельзя сушить из-за пыли с дороги, или отец возьмёт корзину под грибы. А с каких пор валяется здесь прялка? С каких пор лежит тут багор? Такой ведь он длинный, что на крутой лестнице с ним не повернуться, и, выходит, сюда он попал ещё тогда, когда дом этот строился, когда крышу крыли!..

Мы с братом, оставив семьи в городе, приехали нынче на Троицу. Завтра на кладбище будем подправлять, красить оградку на могиле бабушки.

В кончине её, бабушки нашей, было, помню, нечто удивительное и тайное. Дело вот в чём. Она была на ногах до последних дней. И этим гордилась: знала, что другие старухи, и помоложе её, заговариваются, чудят. А для бабушки старость оказалась особенно горькой. Ведь раньше она была шустрой, глазами не поспеть: только что руки белели мукой – и вот уж она палец держит в стакане с настоем травы, бородавку выводит. Такой она была, насколько помню себя, то есть, получается, всегда. И вспоминать ту, настоящую, бабушку значит вспоминать приезд московского гостя, дяди её, дяди Игоря, как все звали его. Иногда казалось, что в каждой комнате по бабушке! А это было и впрямь событие. Сначала получали одно письмо – что гость собирается приехать. Потом другое – что билет куплен и на такое-то число. Потом – ждали. Наконец – будет завтра!.. И вот я просыпаюсь – пахнет пирогами, все ходят праздничные, говорят шёпотом: дядя Игорь отдыхает с дороги… Это отец рано утром ездил в город встречать его с поезда. Он, дядя Игорь, был совсем лысый; говорили, что борода у него никогда не росла. Спал он и умывался в пижаме. На почту за газетами ходил в чёрном пальто, в чёрной шляпе. Вернувшись, рассказывал, посмеиваясь, кто с ним при встрече здоровался, а кто нет. В округе его все знали: дядя Игорь был когда-то в наших краях активистом. А потом он всю жизнь работал в каких-то органах в Москве; в деревню почти не приезжал. Бабушка, говоря о тех годах, перебирала в памяти строки из его писем: «Маня, вступай в колхоз… Маня, не ходи в церковь… Маня, подписывайся на заём…» Каждый год дядя