Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Тут всё руководство покраснело и покосилось на тех, кто к нему не относился, – на главврача и милиционера. Главврач тоже покраснел, но уже от обиды, и, чтобы дать понять, что, если разобраться, именно он, а не кто другой должен беседовать с больным, хотел спросить Муравина о самочувствии. Но клиент не дал ему и рта открыть.

– История ехидства на Руси так теперь и пишется. То потчуют какой-нибудь всенародной загадкой, мол, если тонут физик и лирик, то кого топить первого? А то молодёжь помешалась на тазобедренных танцах – ни к селу ни к городу. Ведь танцы те появились в Африке не ради баловства. Там негров вилять тазами и бёдрами нужда заставила – чтобы меньше размножаться. Потому как, при ихней жаре, кормиться сытно нечем. Семейные негры повиляют вхолостую, и плотнее-то друг к другу их уж не тянет. Глядишь, ребятишки и не выводятся. Ещё у нас наладили штамповку новой конфетки – вместо лампасеины. Конфетка резиновая. Называется колородка. Делают её в виде жучка залётного, но из картошки нашенской. Жучок тот в себя всю силу клубнёвую берёт. И сколь его ни жуй – скорее зубы сточишь, чем жрать захочешь. Тем-то мы и живы. И бережём своё ехидство свято. Для сохранны его по всем городам-весям накопаны бомбоубежища. Как только какой разгильдяй размахнёт руки для широкой песни или пляски – тут как тут на глаза ему бомбоубежище и подвернётся, ну, он опять рожу-то по-ехидному и скорчит.

Главный руководитель встал. Но это резкое движение лишь привлекло внимание рассказчика. Муравин огненным взором вперился в стоящего человека, не видя, пожалуй, его, – и тот стал медленно садиться…

– Вчера вечером был теле-еле-мост между Русью и Америкой. Началась передача, как повелось, с музыкальных позывных. Наш певец поёт басом начало народной песни: «Го-во-рит ста-ру-ха де-ду-у!..» Американец подхватывает тоже по-русски, только с акцентом ихним, тонким голоском: «Я ф Амье-ри-ку поиеду-у!..» Потом, по порядку налаженному, показывают нашу студию и американскую – на большущем экране. От нашей страны ведущий всё тот же, постоянный – Междууродный. А в Америке сразу трое американцев сидят на стульях рядком и каждый ногу, точно балалайку, на колено положил, так что хорошие ботинки и носки разглядеть можно. Тут Междууродного показывают – батюшки-святы! Он сел и ногу-то, ногу-то тоже на колено задирает!.. Кое-как пристроил – сел по-американски. А те, на экране-то, хихикают, потому как видят, что наш ведущий хоть и с галстуком, а сидеть по-американски толком не умеет. Ну, словом, начал наш через пень-колоду. Обратился Междууродный к Америке тоже не по-русски, а на каком-то новоиспечённом сборном языке: «Трали-вали, кошки-срали!» – крикнул, поздоровался, видать. Но американцы тут же ему нос утёрли. Говорят на языке нашем кровном: «Вечер добрый!» Междууродный губы поджал, проглотил пилилю. А дальше пошла обычная ругань: кто лучше, кто хуже. Междууродный захотел реваншировать. Вскочил было, а нога-то на колене, чуть не брякнулся. Срамота!.. «Бьёт ваш час!» – говорит. Американцы почему-то не стали перечить, согласились: «Хорошо же ты живёшь!» Междууродный видит, что чуток выиграл, посбавил пыл, пробормотал: «Всё бьёт и бьёт…» Американцы тут же выпад сделали: «Плохо же ты живёшь!» Междууродный пожалел, что слабинку дал, опять в наступленье: «Зато у нас всё развитое!» Американцы: «Хорошо же ты живёшь!» Междууродный опять раскис: «Только слабо развитое…» А те: «Плохо же ты живёшь!» Словом, так бы и водили они его за нос, да тут в студии кто-то шепнул Междууродному, что ведь американцы-то с ним по-нашему по-старинному говорят. Растерялся он, язык проглотил. Американцы же стали ботинками в лад качать, говорят: «У вас на Руси всё так: то корова не доёна, то Матрёна не хвалёна!» Насобачились, видишь ты. Это их наши духоборы научили, иначе кто же…

Слушавшие то и дело переглядывались, кивками давая понять, что вчера эту передачу смотрели и что вот, мол, как хорошо теперь сравнить действительность с бредом, – и многие не видели решительного поступка рассказчика.

Муравин встал.

Он был страшен.

– Посмотрел я телевизор и вышел на улицу покурить. Глянул в ночное небо – и вспомнился мне марсианский вопрос…

Он еле держался на ногах, вернее, на одной своей ноге. Стянул с головы шляпу, тиская в кулаках, прижал к груди. Заговорил сиплым горячечным голосом:

– Одно время всё пели популярную песню, что, мол, «на Марсе будут яблони цвести». А почему на Марсе, почему, скажем, не на Луне, ведь до Луны-то куда ближе? Но в том-то и петрушка! Однажды учёные докопались, что на Луне жизни нету, а на Марсе есть. Ура! – все обрадовались. На Земле живут земляне, на Марсе, стало быть, марсиане. Тоже, словом, какие-то люди. Вот с той поры и запели про яблони. А чем всё кончилось – до этого учёные только недавно допёрли. Марсиане-то, они и в самом деле на Марсе жили. Да, жили! И были не глупее нас. Песню-то нашу бодрую подслушали. Подслушали и думают себе: «Эге! Затейливая песенка!.. Что ж это, чёрт-те дери, получается? Земляне эти самые нас, марсиан, ещё и в глаза-то не видывали, ещё и словом-то с нами не перемолвились, ни «чай да сахар», ни «хлеб да соль» ещё нам не сказали, не проведали даже, каковские мы из себя, что едим, подолгу ли спим, помногу ли детей водим, каких святых чтим, смирно ли по праздникам выпиваем, – словом, ничего ещё про нас не разнюхали, а уж решили: будут у нас яблони цвести – да и шабаш!.. Да и что хоть это за яблони за такие, прости господи!.. Эге, думают марсиане, раз они там, на Земле, так глотки дерут, значит, всерьёз взялись, значит, народец-то они лихой – и за глаза решают, и через колено ломают. Так что надо нам, марсианам, со своего обжитого Марса сматываться подобру-поздорову, пока они до нас не добрались со своими цветущими яблонями!» Ну вот, значит, собрали марсиане свои манатки, да и улетели, благословясь, куда глаза глядят, в самый уж дремучий космос. А наши учёные, покуда шорох-ворох, на Марс волны направили опять послушать, а волны возвращаются несолоно хлебавши: там-де хрен ночевал!..

Прохрипев это, Муравин повалился на пол.

Все вскочили. Председатель колхоза и милиционер подхватили дояра под мышки, усадили на стул. Главврач дал ему воды, держа стакан в своей руке, а на вопросы со всех сторон отвечал, что тут «имеет место» обморок от сильного волнения. Председатель с этим диагнозом согласился, дескать, он и сам заметил, что Муравин еле стоит на одной ноге, тем