Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

«А где же пастух?..» Вот мальчишка колет дрова: полено установил, кепку поправил, замахнулся – и пропал за углом дома: «Расколол или нет?..» Но враждебные звуки отвлекали его от нарочитых мыслей: гудел ветер у приоткрытого окна, словно трепал прочную материю; настороженно, как заяц в норе, барабанили колёса по неровному асфальту – и тоска к нему возвращалась.

Покойница – она при жизни завещала себя похоронить на родине, на староверческом кладбище.

У матери, кроме молитв, в квартире было два занятия: поливать цветы и выносить мусор. Как-то, ещё в феврале, она вернулась с улицы и, не раздеваясь, только платок откинув на плечи, села, настороженная, в гостиной на диван, уперев кулачки рядом с собою, стала прислушиваться к чему-то – маленькая головка поднята, тёмные шнурки-косоплётки торчат в бесцветных прядях, – сказала: «Теперь помру». Оказалось, она, вынося мусор, на обратном пути ошиблась подъездом. Но тут же и посмеялась со снохой, с Любовью Давыдовной, над своей оплошкой.

Весна в этом году была ранняя, а в городе – для неё, матери, – и обманчивая: уже в начале марта на улицах сгребали машинами снег и увозили куда-то, по ночам на лестнице верещали коты, а днём почему-то забирались на деревья и сидели там подолгу – что тут за примета?.. Михаил Осипович – в отличие от жены – знал, о чём и как с матерью толковать: «На полях-то, наверно, ещё снег», – говорил он, сосредоточенно глядя матери в лицо – будто тренируясь в разговорной речи на иностранном языке. «Скоро затает – да не скоро сойдёт!» – охотно поддакивала мать, как поддакивают хозяевам гости. В этих кратких разговорах был не только дальний отзвук чего-то чуждого квартире, но ещё и первые слабые намёки на предстоящую поездку: Михаил Осипович привозил мать из деревни осенью, а увозил обратно весной.

Уж пятую зиму, с тех пор как умер муж Осип, она проживала в городской квартире, на четвёртом этаже – выше деревьев! Ей и комнату отвели, сказали: «Это твоя». Её не её, а всякой старушке под чужой крышей и стул по-своему подвинуть утешно. Матери свой угол был особенно на́ руку: она молилась. И молилась непросто: вершила земные поклоны утром, перед едой, перед сном – заметить это было легко – и ещё многим другим случаям, одной ей важным; молясь, перебирала пальцами ле́стовку: узелков на лестовке сорок – сорок и поклонов. К житью квартирному она так и не привыкла, да приноровилась: небольшую корзинку, которую всегда брала с собой, прятала каждый год в одно место – под кровать; иконку перед молитвой прислоняла к радиоприёмнику на тумбочке; вставая на колени для поклонов, отгибала угол ковра – чтоб на голом полу. И квартира к ней привыкла: до апреля у неё пост – и готовить ей надо особо; телевизор работает громко – она у себя нарочно уронит что-нибудь, и надо звук уменьшать; и то её собьют со счёта, застав на приговоре: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!»; то затеют ковёр из её комнаты выколачивать в какой-то не такой день. И целое событие в квартире, когда по телевизору показывают фигурное катание и когда дверь в гостиную приоткрывается и мать, вытаращив глаза, шепчет: «Силён дьявол-то, силён…»

Михаил Осипович и Любовь Давыдовна по отношению к матери вели себя так, как ведут себя семейные пассажиры в купе: делают вид, что не замечают ничего за случайным попутчиком, и при этом чувствуют в себе старание не замечать. И как те супруги, оставшись на минуту одни, торопятся сказать друг другу насущные мелочи, так и Михаил Осипович с Любовью Давыдовной, встретившись вечером на кухне, вполголоса обменивались короткими вопросами: «Отдыхает?.. Обедала?.. Гуляла?..» И вот пришёл день – словно очередная станция, на которой попутчику сходить, – когда и эти случайные вопросы стали не нужны.

Вспомнили, что мать завещала. И все хлопоты легли на Михаила Осиповича. А Любовь Давыдовна смотрела на мужа с тем любопытным ожиданием, с каким городской человек смотрит на деревенского, когда тот налаживается, например, косить.

Сам же Михаил Осипович относился к всяческим обрядам с допустимым, то есть с простительным уважением, попросту – снисходительно. И вот теперь оказалось, к удивлению его самого, что он знает (и знал, выходит, всегда), что и как надо делать. Он послал телеграмму в деревню тамошним соседям: «Умерла везу готовьте». И само собой разумелось, что там, далеко, уже копается могила рядом с отцовой на том кладбище в лесу, где нет ни холмиков, ни оград, ни даже изгороди вокруг – одни деревянные кресты между сосен; уже приспосабливается старый дом к последнему посещению хозяйки. В подъездах Михаил Осипович позвонил в те квартиры, где жили старушки, с которыми мать «водилась». Старушкам он дал корзину, где была сря́да – домотканая рубаха с вязочками вместо пуговиц, платок, лапти – научил, как всё делать. Подивились старушки и этой простоте одеяния, и тому, что лежать покойнице, с ле́стовкой в руке, на стружках, а голове её – на куче стружек, накрытых тряпкой, и тому, что гробу сосновому быть необитым, некрашеным, неструганым даже, и тому, что не будет ни венков, ни музыки.

Кое в чём, правда, помогла и Любовь Давыдовна: она сказала, например, что извещать телеграммой дочку не надо – всё равно она не сможет приехать (их дочь, переводчица, была за границей), а если так, то и письмо пока посылать не надо, чтобы потом заодно можно было сообщить и подробности похорон.

Нашлись и затруднения. В коммунальном заведении Михаилу Осиповичу сказали, что таких гробов – из неструганых досок – не делают и что просьба заказчика попросту чудна́. Короче говоря, он заплатил как за гроб обыкновенный. Теперь – как везти. Михаил Осипович придумал: в такси, ведь в машине можно убрать переднее, рядом с водителем, сиденье. Пришлось позвонить одному знакомому, сходить к другому, а с третьим побывать в таксопарке. Но всё-таки затея с такси казалась всем безрассудной, пока не выяснилось, что поездка – в оба конца – будет стоить двести рублей (и обратно порожняком).

Рано утром, по уговору, такси было подано к подъезду. Командовал уже таксист. Изголовье положили на заднее сиденье. Михаил Осипович сел рядом, в затылок водителю. Чтоб необычного груза не было видно, накрыли его старой клеёнкой с кухонного стола.

И вот ехали.

Леса всё чаще были сосновые, места – гористые. Когда же открывалось поле, Михаил Осипович видел белые густые облака, и думалось, что это те самые облака, которые он заметил в начале